Есть город с пыльными заставами,С большими золотыми главами,С особняками деревянными,С мастеровыми вечно пьяными,И столько близкого и милогоВ словах: Арбат, Дорогомилово…Февраль или март 1913
<p>24. О МАМЕ</p>Если ночью не уснешь, бывало,Босыми ногами,Через темную большую залу,Прибегаешь к маме.Над кроватью мамина аптечка —Капли и пилюли,Догорающая свечкаИ белье на стуле.Посидишь — и станет почему-тоЛегче и печальней.Помню запах мыла и уютаВ полутемной спальне…Февраль или март 1913
<p>25. «Может, можно отойти, вернуться…»</p>Может, можно отойти, вернутьсяВ маленький и пыльный городок,Где какой-нибудь Барбос иль КуцыйС громким лаем носится у ног.Может, можно?Февраль или март 1913
<p>26–27. ВЗДОХИ ИЗ ЧУЖБИНЫ</p><p>1 ПЛЮЩИХА</p>Значит, снова мечты о России —Лишь напрасно приснившийся сон;Значит, снова дороги чужие,И по ним я идти обречен!И бродить у Вандомской колонныИли в плоских садах Тюльери,Где над лужами вечер влюбленныйРассыпает, дрожа, фонари,Где, как будто веселые птицы,Выбегают в двенадцать часовИз раскрытых домов мастерицы,И у каждой букетик цветов.О, бродить и вздыхать о Плющихе,Где, разбуженный лаем собак,Одинокий, печальный и тихийИз сирени глядит особняк,Где, кочуя по хилым березкам,Воробьи затевают балыИ где пахнут натертые воскомИ нагретые солнцем полы…<p>2 ДЕВИЧЬЕ ПОЛЕ</p>Уж слеза за слезоюПробирается с крыш,И неловкой ногоюПо дорожке скользишь.И милей и коварнейПооттаявший лед,И фабричные парниЗадевают народ.И пойдешь от гуляний —Вдалеке монастырь,И извощичьи саниУлетают в пустырь.Скоро снег этот слабыйИ отсюда уйдетИ веселые бабыНалетят в огород.И от бабьего гама,И от крика грачей,И от греющих прямоПодобревших лучейСтанет нежно-зеленымЭтот снежный пустырь,И откликнется звоном,Загудит монастырь.Март 1913
<p>28. КАК УМРУ</p>Комната в том же отеле, — обвить: углы паутиной.
Я лежу на высокой постели, придавленный тяжкой периной. Обои с цветами. Книг нелепая груда. Зеркало в пышной раме. И табак, и табак повсюду…
Сосед по лестнице всходит, ключом гремит неуклюже…
Мне сегодня ни лучше, ни хуже, и нет никаких откровений, о которых вы столько писали, только больше обычной лени и немного меньше печали.
Май 1913
<p>29. ФРАНСИСУ ЖАММУ</p>Часто, блуждая вечером по Парижу, я ваш скромный домик снова вижу.
Зимнее солнце сквозь окна светит, на полу играют ваши дети. У камина старая собака, греясь, спит и громко дышит, в камине трещат еловые шишки. Вы говорите, а я слушаю и думаю, откуда в вас столько покоя, думаю о том, что меня ждет дорога угрюмая, вокзал и пропахший дымом поезд.
Если моя душа в Париже не погибла, спасибо вам за это, Жамм! Спасибо! Еще кружат надо мной метели темными стаями, еще душа не смеет назвать Того, к Кому обращается. Но вы, нашедший для своей молитвы восторг непересохшего ручья, молясь за всех, немного помолитесь за то, чтоб мог молиться я!
Ноябрь 1913
<p>30. «Боже, милый, ласковый…»</p>Боже, милый, ласковый, как ты мне близок минутами, как ты тешишь сердце сказками, сказками, прибаутками. Разве не дети мы, разве ты не балуешь нас грозами, дождями летними, сухими морозами?
Когда я большую собаку глажу и чую на руке ее язык горячий и влажный, за собакой, что меня робко лижет, я тебя, Господи, вижу.
Ноябрь 1913
<p>31. «Если бы ты была козой…»</p> 
