— Если буду жива, через год опять увидимся, — говорила она. — А вы пишите, не забывайте. Если что понадобится, не стесняйтесь, напишите.
— Непременно приезжайте на будущий год! — просили ее все от души. Кое-кто из женщин прослезился.
Позвонил председатель горсовета Колосков, извинился, что не может лично проводить, и тоже просил приезжать. Вера Брониславовна продиктовала ему свой московский адрес и, положив трубку, оповестила всех, кто был в номере:
— Он так настаивал — разве откажешь! Прекрасный человек ваш председатель. — Это прозвучало в лучшем виде и для председателя, и для самой Веры Брониславовны, и для сотрудниц гостиницы, имеющих такое милое начальство.
Постучавшись в дверь лишь для проформы, с видом своего человека, вошел, не снимая кепчонки, оживленный Спартак Тимофеевич:
— Лошади поданы! Я на минутку за своими вещичками — и в путь!
Поддерживаемая с обеих сторон Вера Брониславовна вышла из номера. Позади дежурная несла шотландский плед и палку. Процессия направилась к лестнице.
Навстречу, шагая через две ступеньки, поднимались торжествующие Юра и Толя. Они только что одержали победу над городскими отделами торговли и культуры, доказали свое право продолжать работу согласно договору. Мимо старой дамы победители прошли с издевательскими ухмылками.
Никто из ее спутниц не догадался, в чем тут соль, но Вера Брониславовна все сразу поняла.
— На минутку! Мальчики, вернитесь!
В несколько прыжков они спустились к ней, нисколько не боясь услышать слезливые старушечьи попреки. Однако старая дама одарила их лучшей из улыбок:
— Я на вас не в обиде. Молодость всегда права. Не так ли? — и, не дожидаясь ответа, двинулась вниз, увлекая за собой всю процессию.
Юра и Толя остались стоять на лестнице.
— Один — ноль в ее пользу! — изрек наконец Толя.
Володя наблюдал всю сцену снизу, с диванчика в вестибюле, и оценил по достоинству: «Ай да Вера Брониславовна!»
Он рванулся ей навстречу и поздоровался по-школьному — все заранее продумал:
— Здрасте, Вера Брониславовна! — даже головой мотнул.
Она ему обрадовалась непритворно:
— Как хорошо, что вы пришли меня проводить. Именно вы! Я ведь знаю ваше ко мне суровое отношение. Вы не прощаете мне даже самые простительные слабости. И вот за это я вас особенно люблю. Вы, Володя, чем-то напоминаете мне Вячеслава Павловича. — Она протянула руку и заботливо поправила ему галстук. — Вы… Только, пожалуйста, не обижайтесь. Вы, Володя, замечательно провинциальны! Поверьте, это очень высокая похвала. Русская провинция дает особое воспитание.
Володе пришлось взять ее под руку и вести к машине.
— Я вас очень прошу, — продолжала сердечно Вера Брониславовна, — не отменяйте вечера в голубой гостиной. Слово о Вячеславе Павловиче скажете вы. Я в вас верю. И не забывайте каждый вечер приносить в гостиную букет белой сирени.
Володя видел у себя на рукаве синюшные старушечьи пальцы с распухшими суставами, острые алые коготки, дорогие кольца. Его обдавал мерзкий запах французских духов — одна склянка за его месячную зарплату, — и он думал только о том, как поскорее избавиться от всего этого ненавистного.
Но, избавившись, Володя тут же сам напросился проводить Веру Брониславовну до большого шоссе. И сел впереди, рядом со Спартаком Тимофеевичем.
Прощание Веры Брониславовны с подоспевшей Ольгой Порфирьевной заняло еще минут пять. Тем временем на заднем сиденье «Москвича» постелили плед, чтобы путешественница не замерзла дорогой.
С самолетным ревом «Москвич» рванул с места и покатил, оставляя позади струю синего дыма. Дядя Вася с полквартала бежал за машиной с криком: «Дроссель! Дроссель!», непонятным для пешеходов. Не догнав, он вернулся к гостинице и на все охи и ахи провожавших женщин ответил флегматично:
— Ничего опасного. Ну, перекачает бензина — только и всего. Как-нибудь доедет. Такие крупных аварий не делают. Максимум в кювет завалится. А чтобы всю машину в лепешку? Да никогда!
Утешив женщин, дядя Вася постоял, подумал и — делать нечего! — пошел искать следователя Фомина, чтобы сообщить ему, какую заботу проявила тетя Дена об отъезжавшем единоверце. Вот они как действуют, сектанты!
И Ольга Порфирьевна, глядя вслед синему «Москвичу», тоже подумала о Фомине. Ее опять охватило тревожное, гнетущее предчувствие. Нет, эта поездка добром не кончится, что-то должно непременно случиться.
Из гостиницы звонить в милицию не хотелось, и Ольга Порфирьевна поспешила к себе в музей.
…Володя еще загодя наметил, что попросит остановить машину на пятом километре. Там шоссе взлетает на холм, с которого можно кинуть прощальный взгляд на Путятин.
Рядом с ним Спартак Тимофеевич философствовал на вечные темы:
— Почему так? В Путятине все улицы разбиты, годами не ремонтируются, а выедешь за город — глядите! — асфальт целый, лоснится. В городе мосты через речку старые, деревянные, а за городом через железную дорогу построен великолепный виадук. И так, знаете ли, всюду, во всех центральных областях. Въезжаешь в город — прощайся с гладким асфальтом.
