— У меня, молодой человек, советская метрика, советский диплом и советский военный билет, в котором записано, что я участник войны, капитан запаса, награжденный боевыми орденами и медалями.
— Но ведь Кубрины эмигрировали из России! — вскричал Володя.
— Ничего подобного! — возразил Футболист. — Мой дед действительно успел перевести деньги в швейцарский банк, но сам не спешил покинуть Россию. У него были давние связи с Ташкентом, с тамошними торговыми кругами. Мой дед даже не менял фамилию, он остался Кубриным и работал бухгалтером в хлопковом тресте.
— А Таисия Никаноровна? — волнуясь, спросил Володя. — Она уехала в Париж?
— Мама? — Футболист очень удивился. — Мама закончила в Ташкенте университет по естественному факультету и всю жизнь занималась изучением Голодной степи. — Он помолчал и добавил: — Одна старушка меня уже здесь спрашивала про маму. «Где, говорит, Тася?» Оказывается, маленькими вместе играли. Я ей рассказал.
— Вот оно что! — обрадовался Фомин. — Значит, тетя Дена вас узнала!
Володя с отвращением разглядывал лысого человечка с чуть косящими черными глазками. И это сын загадочной прекрасной Таисии! Ему вспомнились слова Саши: «Ты когданибудь думал о ней, как о живой?» Володя нехотя взял протянутую ему фотографию седой женщины с темным, как у степнячки, лицом. Она стояла возле каких-то приборов на фоне голой, выжженной солнцем степи.
Ее сын продолжал рассказывать о ней и о своем отце, красном кавалеристе Тимофее Коваленке. Старый Кубрин умер незадолго до войны. А в первый военный год Таисии Никаноровне удалось получить отцовские деньги, она их отдала в фонд обороны.
Фомин понимал, что ему выкладывают чистую правду.
— Почему же вы никому не назвались? Так бы и уехали?
— Так бы и уехал, — признался Спартак Тимофеевич. — Не вижу никакой необходимости докладывать людям, и особенно здесь, в Путятине, что я внук того знаменитого Кубрина. Правда, сейчас среди определенной публики могут пользоваться успехом те, кто когда-то скрывал свое дворянское происхождение или дедушкину фабрику. Есть, знаете ли, у нынешних мещан мода на всяких бывших, но человек интеллигентный не может быть ей подвержен. Вы согласны?
Фомин кивнул.
— На меня произвел гнетущее впечатление исторический зал вашего музея. — Спартак Тимофеевич обратился к Володе: — Теперь я могу понять, почему маму никогда не тянуло повидать родные места. А вот о Пушкове она мне в детстве много рассказывала. Мама считала его очень талантливым и жалела, что судьба его сложилась неудачно. Она долгие годы считала, что Пушкова уже нет в живых или нет в России. Мама и он были когда-то большими друзьями.
— А о портрете она вам рассказывала? — спросил Володя.
— О портрете?.. — Спартак Тимофеевич замялся. — Нет, о «Девушке в турецкой шали» мама мне никогда не говорила. Я был просто поражен, когда увидел этот ее портрет. — Он поглядел на Фомина: — Очевидно, тут-то я и привлек к себе особое внимание. А вскоре что-то случилось с портретом — ведь так? Да?
Он переводил взгляд с Фомина на Володю. Оба не спешили с ответом. Володя витал мыслями где-то далеко. Наконец он произнес:
— Знаешь, Фома, я теперь точно высчитал, кто украл «Девушку в турецкой шали».
Фомин отмахнулся:
— Опять дедукция? И слушать не хочу, — и пошел из кабинета, уводя с собой Спартака Тимофеевича. — Вы извините, товарищ, так уж получилось. Можете отправляться, счастливого пути.
С порога Спартак Тимофеевич обернулся к Володе:
— Я понимаю, исследователей творчества Пушкова интересуют факты личной жизни, относящиеся к созданию шедевра, но я ничем не могу быть полезен, мама никогда не рассказывала… — Он виновато поморгал черными, чуть косящими глазами. — А шаль я хорошо помню. Мама мне писала на фронт, что за шаль ей дали на базаре целый мешок риса. По тем временам огромная цена. В Ташкенте были знатоки на такие сокровища.
Оставшись один, Володя достал из ящика письменного стола цветную фотографию с портрета Таисии Кубриной. Рядом мысленно поместил выцветший любительский снимок седой темнолицей женщины, стоящей возле своих приборов на иссохшей, потрескавшейся земле. И хмыкнул:
— Значит, вылитая Настасья Филипповна? Ну, ну, посмотрим…
У подъезда гостиницы синий «Москвич» растопырил капот и багажник.
Трезвый дядя Вася в чистой рубашке возился с зажиганием. Тетя Дена приказала ему обслужить этого заказчика по совести. И вот теперь совесть дяди Васи разрывалась на части — доносить или не доносить следователю о теткином подозрительном приказе?
Возле распахнутого багажника суетились женщины из гостиницы, укладывали вещи Веры Брониславовны: с десяток всяческих сумочек и чемодан примечательной формы, большой и плоский. Без такой дробной упаковки не обходится ни одна путешествующая женщина. Чего бы проще — взять в дорогу еще один чемодан или вместительную сумку. Нет, навяжет узелков и узелочков.
У себя в номере одетая в дорогу Вера Брониславовна раздаривала на прощание сотрудницам гостиницы разные мелочи: салфеточки, платочки. Ее отъезд, как и приезд, всегда вызывал общее приятное волнение.
