Вердиал объяснит. Он любит объяснять. Для него это своеобразная возможность считать других глупыми. Он побывал в Бразилии и теперь, с кем ни говорит, в каждом видит пигмея. Случалось, и я его слушал, и всегда с учтивостью, чтобы он мог блистать в полную силу. И он блистал, не замечая моей учтивости. Он побывал в Бразилии, он видел вещи невероятные, те, которые доступны только людям значительным. Изъяснялся он на каком-то странном наречии, но лишь для того, чтобы оно служило подтверждением, что мир, о котором он столь авторитетно рассказывал, существует. Мышь, например, самую обыкновенную и всем нам знакомую мышь, он называл совсем другим словом, и она, согласно его желанию, была не похожа на нашу, португальскую. Эма все это понимала прекрасно. Теперь он, должно быть, объяснял:
— Это учитель начальной школы, ничтожество. Так я говорил вам…
И идет дальше. Пусть тешатся. Сегодня вечером память о нем тускнеет, теряется в снежном безмолвии. Да и тогда, когда я оказался у поворота дороги, вниманием моим тут же завладела похоронная процессия: несколько женщин и четверо мужчин, держащихся за металлические кольца гроба. Я отхожу в сторону, пропуская их. Сосредоточенный падре Маркес молится, чуть заметно делает мне знак рукой и продолжает молиться. Кто умер? Не помню, чтобы звонили по усопшему. Гроб сопровождают старухи, идут друг за дружкой в несколько рядов и поднимают тучу пыли. Все в черном, со склоненными к земле головами в черных платках. Идут под глухое бормотание молитв, звуки которых гаснут в теплом осеннем воздухе, — кто же умер? Одна из старух выступает из последнего ряда и говорит:
— Это моя сестра.
Старуха рядом со мной, но ее лица я не вижу: она смотрит в сторону процессии, которая уже завернула за угол, от нее отделяется еще одна старуха и, продолжая громко читать молитву, подходит к нам семенящим шагом.
— Это тетя Фелисмина, — говорит она.
Потом берет за руку первую, и обе догоняют ушедших. Я смотрю им вслед и вижу, как они удаляются, вон они — темные силуэты уже у поворота дороги, маячат на фоне красного далекого неба. Ветерок еще доносит до меня шепот молитв. Вердиал и Аристидес, должно быть, уже дома. Агеда появится на верху лестницы. Она еще в светлом летнем платье, верх гладкий, просвечивающий, а юбка набивная, вся в цветах. Если им повезет, они, стоя у лестницы, увидят ее ноги целиком, выше колен. А если еще подует ветер, то и до бедер. Бедная Фелисмина. Но все к лучшему. Сестра поставит ей памятник. А может, только дощечку с надписью: «Вечная память». Агеда смеется в неярком вечернем свете.
— Принеси нам что-нибудь, — скажет, глядя на нее и открывая винный погреб, отец.
Аристидес войдет. В погребке холодно, как в склепе. Какое-то время спустя в светлом проеме двери появится Агеда с пирожками. Очень возможно, что потом Вердиал поднимется наверх, чтобы оставить их одних.
— Послушай, Агеда, — скажет Аристидес.
— Что я должна слушать?
В спрессованном времени слова отрывисты и весомы. Аристидес берет ее руки, сильно сжимает в порыве нахлынувшего желания. Агеда чувствует его настойчивость и от его близости краснеет. Резким движением Аристидес прижимает Агеду к себе, ощущая тепло ее тела. Но тут слышится покашливание спускающегося по лестнице Вердиала. Агеда сразу же приходит в себя и как ни в чем не бывало обращается к отцу:
— Ах, папа, что тут говорил сеньор инженер — просто ужас! Так дурно отзывался о нашей стране!
Глаза ее все еще смотрят тревожно. Вердиал соглашается с Аристидесом.
— И правда, разве можно сравнить ее, скажем, с Бразилией?
Он наполняет стаканы
— Пойди наверх к Марии.
и приглашает Аристидеса попробовать. Аристидес пригубливает и молчит какое-то время, чтобы оценить по справедливости. Вердиал, держа стакан в руке, продолжает: там, в Бразилии. Рассказывает. Вечер сменяется ночью. В Бразилии он был персона — президент Общества культуры и отдыха друзей Португалии. Выступал с речью, у него явный дар оратора.
— С речью? — вежливо, но с сомнением переспрашивает, раскуривая сигару, Аристидес.
Вердиал на какую-то долю секунды умолкает, наслаждаясь изумлением собеседника.
Сколько же лет было Фелисмине? Семьдесят? Мне необходимо пойти в поселок, и поскорее. Но там меня спросят:
— Как это вы рискнули остаться в деревне один?
И вопрос их, в общем-то, справедлив, ведь у меня нет ответа. А может, есть, но дурацкий:
— Я из этих мест. Кто-то же должен тут остаться.
— Даже до того, как я стал президентом, если была необходимость выступить с речью, обращались ко мне. Другого выхода они не видели.
