Я должен починить дверь, прежде чем стемнеет. Беру молоток, выбираю гвозди. А может, потребуются шурупы? Когда все собрано, выхожу на улицу. Вечер ясный, снег чуть поблескивает. Этот час всегда печален. Дома погружаются в темноту и задумчивость, в небо несется собачий вой. Минуя узкую улицу, вхожу в погруженный во мрак дом. На этой улице несколько домов, в которых уже никто не живет. У них сосредоточенный и замкнутый вид, они медленно дряхлеют. Заглядываю в замочные скважины, но ничего не вижу. К дому Шико да Куки тянется полуразрушенная каменная лестница, составленная из двух идущих под прямым углом маршей. Лежащий на ней снег уплотнен. Я печатаю на нем свои четкие следы и слышу, как он скрипит. Дверь сорвана с верхней петли и заваливается назад. С трудом ее приподнимаю, отодвигаю в сторону и вхожу. Тусклый свет, как в пещере, сочится слева, из кухни, куда проникает сквозь слуховое окно. На полке громоздится фаянсовая посуда. В одном из глиняных кувшинов еще есть вода. Пораженный и оробевший, оглядываюсь вокруг и вижу в комнате напротив белое белье на постели. Звенит тишина. Вытаскиваю из мешка все необходимое, вынимаю молоток и ударяю им в первый раз: уши ломит от резкого, мощного стука. Гвозди уже заржавели, но дверные доски еще крепки. Я вбиваю новые гвозди и, с большим трудом приподняв дверь, сажаю ее на петлю. Пробую, свободно ли ходит дверь, пробую несколько раз — хорошо. Ночь спускается стремительно, прилетает ветер, отточивший свое лезвие на широких снежных просторах. Еще какое-то время я стою и смотрю на закрытую дверь, она на второй лестничной площадке. Земля огромна, небо — пусто и необъятно. Я один.
Однако нашествие техники на деревню не обошло стороной и Агеду. Думаю, не обошло. Позже она мне говорила, что это неправда. Случилось все так, как обычно случается: потому что должно было случиться. Надо сказать, доискиваться до причин случающегося — моя страсть. Его звали Аристидес. Неуклюжее имя, ничего не выражающее. Есть имена, которые что-то объясняют, чему-то служат, имена, которые срастаются с человеком, украшают его, становятся неотделимыми от него. И есть такие, которые, еще не будучи даны человеку, имеют свое четкое значение. Имена бывают тонкие и толстые, изящные и грубые, слащавые и бранные, светлые и мрачные. Но имя Аристидес — никакое, оно ничего не говорит. Эма хорошо это понимала. У нее была на этот счет своя теория, простая, но пригодная для всей Вселенной. Аристидес — глупое имя; что же еще мне нужно принести из поселка? Надо сделать список нужных вещей, ведь часто ходить в поселок трудно. Я должен иметь под рукой все необходимое, чтобы выстоять. Выстоять? Я родился на этой земле, я из этих краев, взрос на здешнем черноземе и умру здесь, когда земля откажет мне в своих соках, как всякому растущему на ней дереву. Что же все-таки произошло с Агедой — я этого так и не узнал. Конечно, мне хотелось знать все: где, когда, зачем и почему. И я говорил ей:
— Ты меня никогда не любила.
Она разражалась плачем и криками, воздевала к небу худые руки или молчала. Или просто не слышала, что я говорю. А только покачивалась: вперед-назад, вперед-назад. Спи! Скоро придет весна. Потом лето. Но пока фиговое дерево голо. Прилетят скворцы, шумно хлопая крыльями, опустятся на его ветви. Спи под пушистым слоем снега. Солнце сверкает. Конечно, я хотел понять, получить объяснение, почему все же ее тело так наэлектризовано. И продолжал пытать:
— Тебя заразила техническая лихорадка, заразил получивший свободу грех.
Что я хотел этим сказать? Не знаю. Машина — вещь простая. У нее нет ни угрызений совести, ни соображений чести, времени. Вполне возможно, что до Агеды дошел оскорбительный смысл моих слов. Взяв четки, она принялась громко молиться: «Отче наш, иже еси на небесех». Ее отца, сеньора Вердиала, я видел однажды с инженером (или техническим агентом). Он, Аристидес, носил кожаную куртку, как и подобает технократу. Как-то почти у кладбища Вердиал и Аристидес обогнали меня. И какое-то время я видел их впереди себя на дороге. На фоне высящейся горы их фигурки были нечеткими и напоминали насекомых. И только потому, что, разговаривая, они жестикулировали, было ясно, что это люди. Вердиал останавливался, поднимал вверх руку и резко, быстро опускал ее. Некоторое время они шли спокойно. Потом Вердиал снова останавливался, вытягивал руку вперед и описывал полукруг. Беседовали они, бесспорно, о вещах серьезных. И снова Вердиал остановился, вернее, встал против инженера, точно собирался помериться с ним силами. Он указал рукой в сторону, солнце играло на холмах. Я быстро пошел вперед, настиг их и обогнал. Отец Агеды, не глядя на меня, поднял в знак приветствия два пальца — теперь они заговорят обо мне? Что ж, это способ уничтожить меня без каких-либо усилий, подобно инквизиторам, что сжигали изображение приговоренного. Просто и дешево.
— Кто это? — спросит Аристидес, который, без сомнения, знает меня.
