Бурные аплодисменты восторженных горожан покрыли эти слова. Многих, кто до войны с энтузиазмом приветствовал театральные и прочие национальные мероприятия, организуемые Будапештом, ныне распирал новый, не менее ложный патриотизм. Они были подобны паруснику, который несется по морским волнам, куда ветер дует.
— Мы на своей земле… хозяева!
Вечером того же дня прямо напротив Дома культуры, в трактире Абелеса собрались другие господа. Они тоже чувствовали себя хозяевами на своей земле.
Огни электрических лампочек тонули в золотом токайском вине; клубы табачного дыма поднимались над разгоряченной компанией, предававшейся буйному веселью. Выплеснулись наружу все чувства, разбуженные лихой цыганской песней, скрипка старого цыгана вздыхала, как женщина, которая отдается, отдается без раздумий, со сладострастием, так же безудержно, как безудержно бесновались цимбалы. А когда замер последний звук сладостной песни и дамы застыли с полузакрытыми от страсти глазами, охваченные хмельным желанием, — на середину выпрыгнул цыган, повел из стороны в сторону упругими бедрами, затем вытянулся в струнку, поднялся на носки — и в тот же миг пауза рассыпалась на тысячи звуков залихватского чардаша. Все повскакали с мест, уперли руки в боки, в такт быстрому танцу заработали ногами, вихрем закружились на месте — горящие, полыхающие факелы бурной жизни, — со свистом, уююканьем, с прихлопываньем в ладоши. А когда, истерзанная смычком, скрипка старого цыгана обессиленно умолкла и только цимбалы продолжали рассыпать пригоршнями звуки по залу, грянула песня в ритме чардаша:
Ее подхватили все — и стены задрожали от этой разудалой, веселой песни, которой собравшиеся выражали свою немеркнущую любовь к прошлому…
До поздней ночи звучали песни чародея-цыгана, до поздней ночи крики разбушевавшихся гостей рвались из окон зала, теряясь в уличной тьме…
На другой день в состоятельных патриотических кругах поднялся переполох.
— Они осквернили память генерала Штефаника!
— В такой день… откровенный ирредентизм![21]
Эти разговоры передавались из дома в дом. Требовали вмешательства общественных организаций и полицейских властей. Но требовали при закрытых дверях, а те, кто действительно должен был вмешаться, выжидали, пока не спадет волна возмущения.
Адвокат Гавлас взялся за дело с другого конца. В ближайшем номере «Вестника» он обрушился на земского президента[22], возлагая на него всю ответственность за случившееся.
«Когда земский президент вступал в должность, — писал Гавлас, — он оставил за собой право предоставления патентов трубочистам и трактирщикам. Против прошения Морица Абелеса возражало районное управление. Поэтому в высших инстанциях прошение отклонили. Тогда покровители Абелеса явились к президенту, и Абелес получил патент несмотря на то, что не имел на это никаких оснований: у него даже нет чехословацкого гражданства. Об этом, однако, в прошении умалчивалось!»
В одно из последующих воскресений перед домом нотара загудел автомобиль. В считанные минуты по городу пронесся слух, что прибыл сам земский президент. Он приехал неофициально, но сохранить инкогнито ему не удалось. К нотару, личному другу президента, немедленно вызвали районного начальника и некоторых представителей муниципального совета. Сугубо секретно совещались до самого вечера. Потом снова гудок — и автомобиль умчался из города.
— Жареным запахло, — пересмеивались друзья Гавласа.
— Незавидная для него пшеничка выросла в том трактире, — слышались злорадные замечания. — Примчался, видно, из-за этого скандала.
— А иначе зачем ему было приезжать! — говорил Гавлас в узком кругу. — Просто хотел поподробнее узнать про скандал и замять его с помощью местных властей… а самому умыть руки! Этого нельзя допустить!
И действительно, на страницах «Вестника» после этих сенсационных событий возобновились выпады Гавласа по адресу земского президента; он смело выдвинул новые обвинения и таким образом лишний раз пустил стрелу в тех, кто заливает край алкоголем.
— Его намерения прозрачны, как стекло, — горячился Гавлас в кругу сочувствующих. — Почему он не пожелал выслушать нас — борцов против алкогольного бедствия? Почему ограничился разговором с теми, кто на словах нас поддерживает, но не упускает случая обстрелять нас из-за угла?
