Делали все, что могли. На голову Зузе положили холодные тряпки, на живот теплые. А в углу, в потемках, забытая всеми Кришицова потихоньку крошила волшебный корень…
Обессилев от боли, Зуза в конце концов потеряла сознание.
Под утро у нее открылось сильное кровотечение. Она истекала густой, черной, порченой кровью…
Бабы в отчаянии заламывали руки.
— Что делать?
Никто не знал.
На дворе, над горизонтом, черный покров ночи порвался, и робко забрезжил рассвет, настолько слабый, что и петухи еще не приветствовали его.
В избу вошел Шимон Педрох, спросонья щуря здоровый глаз от желтого света лампы.
У Агнесы возникла мысль:
— Запрягай лошадь… и слетай за доктором!
— Зачем? — удивленно спросил Педрох.
— Плохи дела!
Но тут была одна загвоздка. А где одна, там и вторая. Сначала Шимон усомнился:
— На такой телеге доктор не поедет… Сама подумай!
Да, это обстоятельство упустили из виду. По всей деревне не сыскать повозки, на которой согласился бы ехать доктор. Мартиканиха, прекрасно знавшая, как трудно достается каждый грош, добавила:
— Это влетит в копеечку. Лучше Зузу отвезти туда…
Шимон, мужик в общем-то неглупый, стал в тупик. Неизвестно, что тут предпринять. Но пораскинув мозгами, прикинув, в какую сумму обойдется дорога и визит к доктору, решился.
— Несите перины и подушки, только побыстрей! Я пошел запрягать…
Он выстлал телегу соломой, запряг лошадь и вскоре уже стоял перед Зузиным домом. Зуза лежала в беспамятстве, бледная как полотно, и истекала кровью. Ноги и руки похолодели. Ее закутали в полосатые перины. На телегу уселась жена Шимона и Кача Тресконёва. Остальные смотрели им вслед, пока телега не скрылась за поворотом в предрассветной мгле. Город еще не начал пробуждаться, когда они добрались туда. Они подняли старого врача с постели и осторожно перенесли Зузу в приемную. Она лежала на белом операционном столе без кровинки в лице, без признаков жизни. Изредка из ее чуть приоткрытых губ вырывался болезненный стон, но тело оставалось неподвижным.
Доктор задавал Агнесе вопросы, та отвечала. Потом он осмотрел Зузу, обессилевшую от неимоверных страданий, обследовал открытую, почерневшую от крови рану, откуда вчера вышел мертвый ребенок, и произнес серьезно, с расстановкой:
— Острое заражение крови.
Шимон пошатнулся, словно под ним земля разверзлась. Женщины тихонько ахнули и поднесли уголки передников к глазам. Педроху пришло в голову попытать последнее средство:
— А может… в больницу?
— Поздно…
— А?..
Ему показалось, что он ослышался, что у него слух отказал. Врач повторил:
— Уже поздно.
Он сделал Зузе укол, чтобы они не подумали, что он совсем ничего не предпринял для ее спасения, а потом голосом человека, повидавшего море людских страданий, тихо сказал:
— Езжайте домой… Поаккуратней.
Шаг за шагом, медленно ползла телега назад, погромыхивая на колдобинах. Незачем было погонять серую лошадь, вожжи свободно болтались, раздавался мерный — раз-два, раз-два — перестук подкованных копыт. У Шимона ни кровинки в лице. Кача и Агнеса плакали, всхлипывая потихоньку, вытирая нос рукавом. Время от времени они со страхом посматривали на груду голубых в полоску перин, в которых бессильно моталась с боку на бок Зузина голова. Словно мелкие, легкие волны поигрывали утопленником. На середине пути, как раз перед черным распятием, Агнеса тронула мужа за плечо:
— Шимон, останови!
Ей почудилось, что Зуза приходит в сознание, что чуть приоткрылись ее плотно сомкнутые губы и она неслышно выдохнула что-то слабым голосом, чего никто не расслышал и что растаяло в утреннем воздухе. В страхе все замерли и с отчаянием впились глазами в ее бледное лицо. И действительно, Зуза нашла в себе силы выдержать напор устремленных на нее взглядов, качнула головой, как будто хотела слегка приподняться, и из последних сил прошептала, как во сне:
— Скажите… Павлу… что я его…
Она не докончила. Губы ее плотно сжались, голова снова утонула в перинах, точно ее захлестнуло волной, и ссохшееся лицо стало безжизненным.
Все стояли сгорбившись, ни живы ни мертвы, будто перед ними прошла сама смерть.
— Зуза!.. — вскрикнула объятая ужасом Кача, а Агнеса, всплеснув руками, закрыла ими лицо, уронила голову на колени и разрыдалась.
Шимон Педрох, даже не проверив, дышит ли еще Зуза, молча снял шляпу, перекрестился и, глядя на вырезанную из жести фигуру распятого Христа, прошептал:
— Господи, помилуй… Зузу…
Тетка Туткуля узнала утром две новости: что Зузу отвезли в город к доктору и что жена Талапки родила ночью здорового мальчика.
Встретив Мартиканиху, она сердито упрекнула ее:
— Почему меня не позвали к Зузе?
— Все равно ничего нельзя было сделать, тетка.
— А все-таки… чай, я Зузе не чужая.
Мартиканиха покачала головой:
— Думаю, ей уж ничем нельзя было помочь…
В Зузином доме никого не было. Туткуля направилась к кузнецу. Не могла сдержать любопытства, — как сердце чуяло, что у Талапки ее ждут интересные новости.
