Войдя в комнату, где в груде белых перин лежала побледневшая роженица, Туткуля прежде всего заметила не ее, а акушерку, которую еще ночью доставили из города. Молодая, стройная, с веселыми глазами, смешливая, так и заливается серебристым смехом. Чистенькая, в белом халате, от которого, казалось, все вокруг посветлело, она купала розового плачущего младенца.
— Благослови вас… — поздоровалась Туткуля. Она склонилась над кузнечихой и, глядя на ребенка, произнесла: — Не сглазить бы, как две капли воды похож на вас…
Жена кузнеца счастливо улыбалась:
— Садитесь, тетушка.
Туткуля присела на постель в ногах. На языке у нее вертелся вопрос, и она никак не могла дождаться, чтобы акушерка вышла из комнаты. Когда та наконец вышла, она таинственно наклонилась к Талапковой:
— А почему вы не позвали Грохалку?
Кузнечиха, ослабевшая и бледная, побледнела еще больше и прямо задрожала от отвращения:
— Вы видели ее руки? Настоящие когти! А грязи сколько!
— Да что вы? Никогда не замечала…
— А я вчера заметила, — продолжала кузнечиха, в ее голосе все еще дрожал страх. — Вы только посмотрите на нее… может быть заражение крови… Не хочу ее оговаривать, боже сохрани, но кто знает, почему у нас столько женщин умирает…
Туткуля словно вдруг поняла что-то, ей стало страшно.
— С Зузой, говорят, очень плохо. Ее повезли в город к доктору, мол…
Она не успела докончить. По улице, под окном, бежала какая-то баба в белом платке и испуганно кричала:
— Зуза… отдала богу душу!
Талапка, стоявший перед домом с молотом в руках, переспросил:
— Кто?
— Зуза! Педрох ее везет… — и побежала дальше.
Туткуля вскочила, бросилась к окну, но там уже никого не было. Она выбежала от кузнечихи не прощаясь и изо всех сил помчалась к Зузиной избе. Там уже плакали над Зузой убитые горем бабы; с помощью Шимона ее уложили на постель; несчастье, которое сегодня постигло Зузу, завтра могло обрушиться на любую из них.
— Что говорил доктор? — спросила Туткуля Шимона.
— Заражение крови…
— Не выживет?
Шимон посмотрел тетке в глаза, потом опустил свой здоровый глаз и сказал:
— Уже конец…
Вокруг них нарастал шум, любопытство и шепот. Многие бабы даже забыли отложить мотыги и все еще держали их в руках, словно хотели опереться на них, чтобы выдержать тяжесть, которая легла им на душу при виде чужого несчастья. Из угла послышалось громкое рыдание.
Туткуля не плакала, ее сухие глаза глубоко ввалились, она молчала и долго всматривалась, ни о чем не думая, в лицо Зузы. Но вдруг она словно ожила, в ее глазах блеснул огонек. Она подошла к постели, откинула перину, склонилась над Зузой, приложила ухо к ее груди. Все затихли, затаив дыхание, не мигая: стояли и ждали. Наконец, тетка выпрямилась:
— Ведь она еще жива!..
Всех охватил испуг. А тетка продолжала:
— Это она, бедняжка, ослабела, спит…
Это была правда. Тетка слышала слабое биение Зузиного сердца. Правда, оно доносилось откуда-то из бесконечной дали, словно ты стоишь на опушке дремучего леса, а на противоположном конце его, которого даже не видно, стучит дятел: тук, тук! Она сама не верила этому: может быть, это билось ее собственное встревоженное сердце?
— Тихо! — произнесла она наконец шепотом, поднося палец к губам. — Оставьте ее, пусть отдохнет…
Бабы разошлись послушно, как овцы. Остались только Агнеса с Качей.
Тетка Туткуля отправилась прямо к Грохалке. Вошла, едва поздоровалась, подошла к столу, на котором бабка сбрызгивала белые головные платки перед воскресеньем, и молча села за стол.
— С чем пришла? — спросила Грохалка после долгого молчания.
Туткуля не ответила. Она посмотрела на Грохалкины руки: на столе, на белом разложенном платке, лежали руки бабки с длинными, давно не стриженными, острыми ногтями, под которыми было полно черной грязи. Туткуля смотрела на них — и перед ее глазами были не Грохалкины руки, а огромные когти хищного зверя, обагренные невинной кровью и все еще не насытившиеся.
— С чем пришла? — повторила бабка свой вопрос.
Туткуля — обычно тихая и добрая женщина — встала, подошла близко к Грохалке и, впившись в ее лицо горящими злыми глазами, сказала:
— Ты… убила Зузу!
— Я? — вздрогнула пораженная Грохалка.
Туткуля не дала ей опомниться и сразу выпалила:
— Да, ты! Ты убила ее… своими грязными когтями!
Повитуха только сейчас поняла, в чем ее обвиняет Туткуля. Ее слабые колени задрожали, ртом она беззвучно ловила воздух; наконец она выдавила из себя:
— А что… с Зузой?
Но Туткуля ничего не ответила и выбежала вон.
После полудня в избу Зузы вошла старая Гущавиха. Тихонько переступила она порог, еще тише взялась за ручку двери и остановилась без единого слова. Белый платок, свисавший с плеч, прикрывал ее плоскую, высохшую грудь. Она вся была словно стебелек соломы, на который достаточно подуть ветру — и он упадет. Гущавиха закашлялась от спертого воздуха и боязливо оглянулась по сторонам. Потом подошла к окну, хотела отворить его, шепча: «Нужно душу выпустить к богу…»
— Нет, не нужно, — подскочила к ней Кришицова и удержала за руку, — ведь Зуза еще жива!
Никто не знал точно, но все поверили тетке Туткуле.
