Выбежал во двор и огляделся. Кругом было черно, как в гигантской печной трубе. Лишь там, где на косогорах и полях лежал снег, виднелся слабый синеватый просвет, ограниченный резкой чертой. Это начинался лес. И там, именно там, и даже в самой чаще черного леса прыгало несколько огоньков. Голоса, приглушенные снегом, деревьями и расстоянием, были неразличимы. Павол догадался, в чем дело. И несмотря на смертельную усталость после долгой дороги, бросился в ту сторону и, оскользаясь на крутой тропинке, быстро побежал вперед. Вскоре он был там. Первый, на кого он наткнулся, был Педрох.
— Ну что?
— Ничего. Сегодня уж бесполезно искать. Авось, утром…
Вернулись назад. Старая Гущавиха со слезами спускалась по тропинке, и ее фонарь, раскачиваясь, отбрасывал по сторонам длинные жидкие снопы желтого света.
— Спокойной ночи, — прощалась она со всеми, — идите с богом. А утром приходите, сделайте милость…
Всю ночь она не сомкнула глаз. До утра стояла на коленях перед ликом богородицы и исступленно молилась. Утром, едва над горами забрезжил рассвет, она потихоньку вышла одна из дому. Лишь Талапка, когда она проходила мимо, уже бил по звонкому железу в своей черной мастерской. Деревня еще спала. Вороны только просыпались, когда она подошла к опушке леса. Недолго она ходила. Кузнец успел сделать всего одну подкову, вышел на улицу и увидел, как из лесу по косогору бежит, увязая в глубоком снегу, какая-то баба и орет дурным голосом. Он даже не сразу сообразил, что это Гущавиха, а между тем крики становились все ближе:
— Помогите! Помоги-и-ите-е!.. Господи боже… люди, где вы?
Ноги у нее подкашивались, но она знай бежала и кричала, ничего не видя и не слыша.
— Тетушка, что стряслось? — спросил, напугав ее, кузнец, когда она добежала до него.
Она вся так и сникла перед ним, сгорбилась и показала в сторону леса:
— Там!.. Там!.. Мой там висит!..
Высыпали на улицу заспанные соседи, припустились к лесу. Немного погодя их там было видимо-невидимо. Бежали все новые, среди них, обгоняя всех, Павол; если бы кто-то вздумал оглянуться, то увидели бы, как самым последним, горько плача, падая и снова подпираясь своим костыликом, вприпрыжку ковыляет Ондро. Он подоспел к тому моменту, когда с трехметровой высоты с могучей ели сняли окоченевшее тело отца. Он висел там, довольно высоко и на самой опушке леса, словно для всеобщего обозрения, как страшный символ людского горя; так окончил дни отчаявшийся старик Гущава, который, не сумев во всей деревне раздобыть жалких двухсот крон, думал найти спасение за крупом своего подлежащего изъятию коня.
— Тятенька, родной, единственный, — сквозь горючие слезы причитал хромой Ондро, надрывая всем душу, — тятенька, что же вы наделали!..
Старая Гущавиха уж и плакать не могла. Силы ее покинули, она осела на землю, в глубокий снег, и вперемежку с кашлем издавала до того ужасные, какие-то нечеловеческие звуки, что у баб кровь стыла в жилах.
Павол стоял в полной прострации. Опустив голову, стиснув зубы до хруста в челюстях, он совершенно безучастно, полностью отрешившись от горестей мира сего, потухшим взглядом наблюдал за тем, как некоторые суеверные хуторяне с остервенением рвут друг у друга из рук веревку повешенного…
Когда тело старика Гущавы выносили из лесу, Павол с Педрохом шли чуть ли не последними. Павол всмотрелся в эту скорбную процессию плачущих баб и примолкших мужиков, потом обвел взглядом лежащий перед ним унылый край, окинул мысленным взором всю свою тяжкую-претяжкую жизнь, и под напором нахлынувших на него чувств сломался лед, сковавший его молчание. Он с выстраданной убежденностью произнес:
— Не будь я коммунистом… я бы тоже повесился.
В конце января всюду — и на свежую могилу Гущавы — намело высокие сугробы. Несколько дней на снегу не появлялось даже тропинок между избами. Люди забились в дома, как суслики в норы, жались к печкам и больше молчали. А снаружи, за облепленными снегом окнами, бушевала метель, в трубе и на чердаке жалобно завывал ветер, разбрасывая вокруг полными пригоршнями снег. Даже на шоссе никто не показывался без особой надобности. Собаки забрались в конуры, прикрылись мохнатыми хвостами и все-таки тряслись от холода. Скованный стужей лес трещал под напором ветра. Низкое серое небо опустилось на самые вершины гор.
Но однажды ночью метель вдруг улеглась, и, когда утром люди отвалили от дверей снег и вышли на улицу, их встретило солнце и ясное небо. Лопаты сами просились в руки, и люди, весело перекликаясь от дома к дому, стали разгребать снег, легкий, искристый и чистый, расчищая всем миром узкие тропки. Вскоре вся деревня покрылась ими, словно сетью паутины или кровеносных сосудов, идущих к главной артерии — к шоссе, где снова зазвенели колокольчики проезжих телег.
— Пойду-ка отгребу снег от Зузиной избы, — решил Павол и взял в руки тяжелую лопату, — а то, глядишь, наступит оттепель и натечет в погреб.
— Кому это теперь нужно? Ведь нет никого… — заметила мать. — Ну, да уж ступай, ступай…
