Старостиха хотела броситься на помощь, но ноги ее не послушались, и она только тявкнула из своего угла, как трусливая собачонка:
— Чего орешь? Все одно Америка!..
— Попалась птичка! — закричал Марек, даже не оглянувшись на старостиху. — Попалась… и больше уж не выпущу! Выкладывай, сколько ты получил от Магата за Зузин лес? Сколько?!
Староста перед его сжатыми кулачищами испуганно промямлил что-то, вскочил, пошатнулся и снова сел, окаменев с раскрытым ртом. Он зажмурился перед грозным призраком расправы и затрясся всем телом. То ему хотелось защищаться, вышвырнуть в ночную тьму Марека и собственное сознание вины, а то — упасть в ноги, обнять колени, просить и плакать, но он продолжал сидеть на лавке, жалкий и растерянный, с блуждающими глазами и дрожащим подбородком.
И когда Марек увидел, что староста насмерть напуган и готов разреветься, он даже не стал ждать, когда тот сознается, — молча повернулся и зашагал к дверям. Там, вдруг ощутив удивительное спокойствие, он остановился и сказал:
— Бога не побоялись… так бойтесь меня!
И вышел в ночь.
Описи имущества в деревне продолжались. Власти, наученные горьким опытом, проводили их не сразу по всей деревне, а по отдельным хозяйствам, но никто не надеялся, что его обойдут.
Недели не проходило без того, чтобы у кого-то не увели из хлева скотину, не продали свинью, а то, как это уже случалось в соседних деревнях, и дом. Спокойнее в деревне не стало. Обстановка накалилась, все были возмущены, понимали, что с этим надо бороться — но не знали как. Беда объединила всех: и тех, у кого опись уже прошла, — рана все еще кровоточила и не затягивалась, — и тех, кому это предстояло.
Не знали только, как и что делать.
«Будешь смотреть сложа руки, как у тебя все распродают, — говорили одни, — останешься нищим. Станешь сопротивляться — все равно все заберут да еще и тебя в придачу… как вон Мартикана. Так как же быть, черт возьми? Скажите!» А другие вспоминали покойного Гущаву и говорили: «Неужто этого мало? Надо что-то делать, надо как-то бороться — не вешаться же всем!»
Будто река разлилась — так взволновалась вся деревня. И не только здесь: и в других деревнях было неспокойно. В избах, на дорогах, в трактирах, перед костелом — всюду шептались и переговаривались вполголоса:
— В город, к районному управлению!
— Пусть остановят описи!
— Пусть нам дадут работу!
И хотя все знали, что Павол с Юро Карабкой, Гаталой, Кубаликом и другими обошли деревню из конца в конец, что они ходили и в соседние деревни, ошибочно было бы считать, что это только результат их работы. Люди сами не заметили, как пришло к ним сознание могучей силы, дремавшей в них прежде, как они вдруг поняли, что спаяны воедино, словно у них одни глаза, одни уши и один мозг.
— Все как один!..
— Всем нам плохо!
Жены дротаров и тех, кто надолго уехал в поисках заработка, не остались в стороне:
— И мы с вами! Нам тоже не легче!
— А когда пойдем?
Этот вопрос возникал у многих, но никто не мог на него ответить.
И если останавливали Павла, Гаталу или кого другого, то спрашивали только об одном:
— Когда же пойдем?
— Подождите, — отвечали те, — нужно подготовиться и выбрать подходящий момент. Не бойтесь, мы не забудем. Только бы вы не забыли.
Шум и толки не прекращались. Произносили вслух и шепотом слово «демонстрация». Многие толком не знали, что это такое, никогда в ней сами не участвовали, и потому возникали ложные представления. Кое-кто в связи с этим вспоминал грабежи накануне переворота.
«Что-то произойдет» — продолжали жить среди людей слова Мартикана. Их связывали и с тем, что слышали от Павла, с прекрасным пророчеством новой жизни, которую когда-то нарисовал ему Жьярский. Жизнь, которая наступит, когда…
Когда?
Никто точно ничего не знал и не представлял себе. Понятным было только то, что являлось содержанием их жизни. И потому с представлением о демонстрации у некоторых была связана наивная вера в то, что сразу же появится много работы, будут хорошие заработки, вдоволь хлеба. Иногда, правда, слышались и более определенные речи. «Все это будет, как только коммунисты…» Многие были разочарованы: «Опять… политика?» Для них это пахло точно так же, как обещания, бесплатная юридическая консультация, солома и новая школа.
И хотя деревня бурлила и вздувалась, как река, что вот-вот выйдет из берегов, во всем царил какой-то хаос, и нет-нет да и раздавались кое-где недоверчивые голоса.
Вот и Кришица, который уже ни на что не надеялся и никому не верил, спросил однажды Гаталу в присутствии остальных:
— А вот то, что мы, мол, должны в город идти… это тоже коммунисты?
— Нет. Это мы сами! — ответил Гатала. Его слова были налиты силой, которая долго томилась скованной, а теперь вырвалась на волю, чтобы отомстить за страдания и вековую несправедливость. Окрепли мускулы, все существо наполнилось дыханием буйного ветра, который в конце концов должен был раскачать деревню и вывести ее из состояния покорного равновесия. Отсюда эти гордые слова: «Мы сами!»
«Мы сами!»
