Йожина плачет. Боль отчаяния сотрясает ее, бередит, терзает ее душу. Йожина плачет, а глаза ее сухи, слез нет, и все смотрит, смотрит она на освещенную занавеску, за которой две тени разыгрывают величайшую трагедию жизни Йожины.
Будь у нее больше силы, — встала бы Йожина, крикнула бы в черную тьму, чтоб все услыхали, — здесь душат, здесь убивают прекрасную мечту… но в беспамятстве она не расслышала даже тихие шаги и легкий скрип песка за спиной. Будто какая-то злая, демоническая сила приковала Йожину к месту и не дает опустить голову, чтоб нанести последний удар; чтоб все она видела…
Кто-то далекий, изнемогающий от тоски и горя, поет, замирая, Альберту прощальную песнь, чтоб дать родиться новой его любви; две тени на занавеске слились в долгом, упоительном поцелуе…
Плачет тихая музыка, жалуется и свивается вокруг ног Йожины; слова песни кровавыми пятнами осенних листьев падают на измученную голову:
Прорвавшаяся волна горя и слез затопила на время ее сознание.
Она не видела, как поднялись и исчезли из освещенного прямоугольника окна тени Альберта и Илонки, не слышала последние аккорды музыки, тихонько замирающей вдали. Лишь когда в тишине пролаял механический голос диктора, оповещающего: «Внимание… Передача окончена…» — она вздрогнула, будто кто-то для верности нанес ей последний удар, приподнялась, опершись на обе руки, и машинально прошептала:
— Кончено…
Это слово отчаяния не успело растаять в серо-синей мгле, как она снова заломила руки и заплакала.
— Йожина!..
Кто-то совсем близко произнес ее имя. Совсем близко — и все же оно донеслось будто из большой дали, как эхо давно забытых звуков. Она не двинулась. Хотела услышать еще раз, хотела ухватиться за звук своего имени и спасти себя им, убедиться, что она еще жива, что кто-то знает и зовет ее.
Почувствовала, как на плечо ее легла чья-то рука.
— Йожина!..
Медленно обернулась, одной головой, не телом, и не столько увидела, сколько угадала, что сзади стоит Марек.
— Чего тебе? — безучастно спросила она, подавляя рыдания.
— Ничего… — отвечал он так же тихо.
Марек сел рядом с ней и долго молчал. Несколько больших звезд сверкало между спутанных ветвей рощи, похожих на хризантемы. Из хлева время от времени доносился тяжелый вздох коровы. Брякнула цепь. В халупе скотника Долинца коротко всплакнул ребенок.
— Не плачь, — проговорил Марек. — Он того не стоит.
Йожина посмотрела на него, будто хотела проникнуть взглядом тьму, разглядеть его лицо, прочитать по нему, откуда он может знать причину ее горя и слез.
— Кто того не стоит? — попыталась она поколебать его уверенность.
Марек улыбнулся почти незаметно. Вспомнил день, когда увидел ее в комнате Альберта, и слуху его вернулся отзвук ее счастливого смеха, радостного ответа на какой-то вопрос Альберта. А сегодня? Сегодня он нашел ее плачущей от жестокой игры теней, сегодня он видел, как две бесплотные тени сумели бесповоротно сокрушить здоровую, веселую, жизнерадостную девушку. Он знал все и потому ни на пядь не отклонился от своей цели:
— Он того не стоит… Молодой пан Альберт.
Девушка съежилась, как бы защищаясь от этих слов, сделалась такой жалкой, маленькой.
— Как ты могла ему верить, скажи мне! Я ничего не слыхал… а все же знаю, хоть ты в этом не признаешься: он обещал тебе золотые горы, клялся в любви… И все лишь для того, чтоб добиться тебя. Как ты могла ему поверить?
Йожиной снова овладел тихий горький плач. Воспоминание о кусте шиповника, о песне птицы, которая должна была рассказать о ее любви к Альберту, разорвало ее сердце надвое. Птица допела и спрыгнула к своей подружке — куда же, к кому притулиться Йожине, когда она сразу стала такой одинокой на свете? Вдали, за тесовыми и соломенными крышами, звенят дудки и бормочут барабаны деревенского оркестра. Ее подружки кружатся со своими парнями, те прижимают их к себе, шепчут слова признания. С кем-то танцует там Фердо Стреж?
— Или ты думала, что у тебя он ищет все, что ты можешь дать? Думаешь, молодой барин приходит к бедной пролетарской девушке, чтобы радоваться вместе с ней ее радостью и горевать ее горем? Разве видели мы когда-нибудь, чтоб у господ были общие радости и заботы с трудовым народом? Да никогда, а потому тайной любви и быть не может! Когда богатый приходит к бедной работнице, его интересует только тело… и больше ничего. В чувствах своих признаваться он идет к девушке своего круга, и им он говорит уже только о чувствах, потому что, в притворном своем обожании, он считает, что унизил бы их всяким таким… понимаешь?
Марек говорил спокойно, тихо, уравновешенно. Йожина не умела полностью постичь смысл его слов. Но все же эти тихие, хотя и осуждающие слова, ложились на ее взбудораженные нервы холодным компрессом; и она была даже благодарна за то, что в тяжкую минуту пришел живой человек, сел с ней рядом и начал говорить так, будто падает морозный снег.
