Стоило днем хоть чуть поработать — и к вечеру она чувствовала себя совершенно разбитой. Поясницу ломило, от слабости темнело в глазах, ноги становились тяжелыми, словно к ним подвешены гири, и часто она погружалась в забытье, не в силах шевельнуть пальцем. Правда, у какой женщины не заболит поясница, если день-деньской гнуть спину на огороде: не это ее удивляло. А вот куда подевались мысли? Идет, а в голове гудит, как в пустой бочке; когда бабы или парнишка-пастух говорят с ней, слова в одно ухо влетают, в другое вылетают, как будто продеваешь нитку в игольное ушко. Мир, которым она жила прежде, больше не существует, а создать себе новый у Зузы нет силы…
Марек, ее муж, уехавший два года назад в Америку, почему-то не пишет. Последний раз, в прошлом году, написал, что работой в Аргентине сыт по горло и теперь надеется перебраться в Нью-Йорк к знакомым, которые помогут ему устроиться получше. Перебрался или не перебрался? Может, остался на старом месте? На эти вопросы у Зузы нет ответа. При мысли об этом она еле сдерживает слезы, и тогда остается только лечь, укрыться, отгородиться от всего света и уснуть… навеки.
Такая странная теперь эта Зуза — и неоткуда ждать ни совета, ни помощи. Еще и Прахарика забрали… совсем не к кому обратиться. Сколько времени одна-одинешенька, сколько времени она боролась сама с собой, внушая себе не слушать бабьих советов и своего внутреннего голоса, но в конце концов не устояла и решилась. И вот… Если бы Адама арестовали месяц или два назад, она бы и словечка не сказала. А сегодня, когда изнутри ее сушит буйный ветер, Зуза расстроилась…
В последних числах апреля, когда ей стало совсем невмоготу и в голову лезли — бог знает почему — одни только черные мысли о смерти, Зузу спасла тетка Туткуля. Она зашла во двор и, увидев, что дверь в сенях открыта, крикнула:
— Зуза, ты дома?
— Да, а что?
Туткуля прошаркала рваными крпцами по двору и, пригнувшись, шмыгнула через низенькую дверку в темную комнату.
— Как мне тебя, Зузочка, жалко…
— С чего это вам меня жалко? — равнодушно откликнулась Зуза, сметая с лавки. — Посидите у меня, тетушка!
От Туткули так скоро не отделаешься.
— Не бойся, моя милая… я ведь все вижу: и как побледнела и как ослабла; и из рук-то у тебя все валится; слова ни с кем не молвишь, за целый месяц ни к кому на посиделки не выбралась.
— А зачем я пойду? У людей своих дел полно. Только людей от дела отрывать и самой терять время попусту.
— Говорят, чахотка у тебя. Скажи: ты ведь не кашляешь?
— Нет. Чего только не выдумают!..
— Я так сразу и сказала: вот еще, чахотка! С чего бы это? Тут другое, может, и не болезнь вовсе… Может, тебе только доброе слово нужно, чтобы отлегло от сердца…
Сперва Зуза слушала краем уха, подметая у очага, в котором огонь давным-давно погас. И только теперь она остановилась, повернулась лицом к Туткуле и в упор спросила:
— А вы, тетушка, почем знаете?
Тетка Туткуля тотчас смекнула, что попала в точку, и, чтобы не упустить момент, одним духом все выложила:
— Слушай, Зуза, а ты не была у ворожеи? У той, что занимается спиритичеством или как его там?.. Голубушка ты моя! У нее, знаешь, есть карты и потом такая книга… ну, как бы мне тебе… — И тетка Туткуля трясущейся рукой показала на столе, каких небывалых размеров эта чародейная книга. У Зузы глаза горят, сама вся дрожит — так на нее действуют старухины речи. И хотела бы, да не может подавить в себе живой интерес к ним.
— Положишь эту книгу на столик, на маленький такой столик, — книга сама поворачивается. В ней, говорят, живет какой-то дух. На днях к гадалке приходили от старосты, так книга повернулась четыре раза. Гадалка сказала им, что их невестка проживет только четыре года и что одна девка уже ждет не дождется вдовца…
— А что еще слышно об этой гадалке? Правду ли говорит?
— Чистую правду… как бог свят! — божится Туткуля, которую гадалка прямо-таки обворожила: Туткуля вечно торчит у нее и потом разносит славу о гадалке по всей округе. — Предскажет по картам и счастье, и любовь, и болезнь… все! А по книге всю судьбу прочитает. Только эту книгу нельзя ронять на пол, не то она сразу потеряет тайную силу. Дух стукнется и вылетит из нее вон…
Диво ли, что Зуза еле дождалась, когда старуха выговорится, и спросила:
— А сколько ей платят за гадание по книге?
— Все равно, по картам или по книге. Даром. Она, гадалка-то, всем бабам так и говорит: «Я ничего не прошу, я ворожу даром. Но жить на что-то надо. Так что приносите, кто сколько может. А чтобы дух не рассердился, можете принести пять крон…»
С высоких гор, с вершин, окутанных туманом и покрытых лесом, который сомкнутым строем надвигался на деревню, сбегал к речке ручей.
