На белой подсохшей дороге, которую пересекал ручеек, показалась фигура Твардека. Свернув к плетню, он спросил, будто не веря собственным глазам:
— Вы дома?
— Дома, — нехотя ответил Совьяр. — Что новенького принесли в нашу деревню?
— Да ничего особенного, — помолчав, протянул Твардек. Видно было, что пришел он неспроста, но пока не хочет открывать карты.
Зашли в избу. По низкому черному потолку ползали первые слабые мухи, от очага в углу доносился густой смолистый запах еловых веток.
— А где баба?
— В деревне… помогает людям огороды копать.
Твардек наклонился к самым камням, покачал большой головой и медленно произнес:
— Так. В деревне… Вашей жене приходится батрачить. Нельзя сказать, что дела у вас идут блестяще, верно?
— Сами знаете… Скажете тоже — блестяще! — Совьяр желчно засмеялся и сжал кулаки. — С моей пенсией да с жениной пашней… Нас ведь четверо… и едим-то всего два раза в день. На большее не хватает.
Твардек внимательно слушал. Не потому, что горел желанием помочь, нет, у него одно на уме — нажиться. Поэтому он и не перебивал Совьяра и каждое его слово старался истолковать себе на пользу. Твардек в первую очередь торговец и только потом человек. Каждую неделю он является из Силезии, обходит словацкие приграничные села и за низкую, до смешного низкую цену выманивает у людей то, в чем они отказывают себе, что вынуждены отрывать от детей ради того, чтобы добыть немного грошей. У Твардека несколько помощниц, которые скупают и полными корзинами увозят в Силезию, в Тешин, яйца, масло, сыр, живую птицу. Эти бабы умели торговать; сговорившись между собой, они до предела сбивали цену, наживались сами да и Твардеку доставался солидный куш. Словно клопы, расползались они по селам и под сенью разрешений и патентов, за щитом казенных печатей занимались спекуляцией, сосали кровь из крестьян, отчаявшихся найти другой способ добыть деньги. И хотя этот способ для мужиков был самый горький, они давно смирились со смехотворными ценами, которые назначали им торговки и торговцы. Не имея ни малейшего представления о законах рынка, они еще и благодарили их, потому что если б не было этих пришельцев из Силезии, то не было бы денег, а тогда — что скажешь в налоговом управлении?
— Так говорите, и трех раз в день поесть не удается? — переспросил Твардек с напускным сочувствием. — Ну, и что ж теперь, с голоду помирать?
— Об этом нас господа не спрашивают. Они с калеками не цацкаются. Швырнут в рожу крону-другую и думают: теперь уж глотку драть перестанут. Как бы не так. Мне гранатой оторвало ногу, пробило шрапнелью голову… какой из меня работник? И потому мне ничего другого не остается, как только глотку драть. Вот я и кричу, что нам дают мало, что не хватает даже на то, чтобы умереть по-человечески… и вообще на свете одна несправедливость и нет другого выхода, как взорвать все это к чертовой матери!
— Господа и слушать не станут… — отрешенно отозвался Твардек, занятый своими мыслями.
— А мы заставим их прислушаться. Я не зря газеты читаю, знаю, что на свете делается. Рабочие в городах недовольны. А мужикам в деревне разве хорошо живется? Сами знаете… Чтобы выплатить налоги, мы вынуждены отнимать у детей и продавать вам. Думаете, крестьянские ребятишки знают, что такое яичница или вареные яйца… или хлеб с маслом? Ручаюсь, что они этого не едали! Народ надрывается на работе, трудится до седьмого пота… и так до гробовой доски… Но думаю, что и в деревнях народ рано или поздно возьмется за ум… и потом станет лучше.
Твардек будто очнулся и спросил:
— Что вы имеете в виду… Я вас не понимаю.
— Ну, закипит в людях кровь, невмоготу станет ярмо носить и… Сами знаете, как после переворота расправлялись с теми, кто выжимал соки из народа.
Винцо Совьяр разошелся. Он привык произносить речи. Каждый день читал «Пролетарий», узнавал о мировых событиях, игравших большую роль в развитии международного революционного движения, запоминал выражения и научные термины из области теории и практики этого движения, но они оставались для него пустым звуком. Для Винцо Совьяра, жившего в глухой, не менявшейся в течение столетий деревне, эти выражения не облекались в плоть и кровь, служили всего лишь красивым узором на простом знамени его личного протеста и возмущения. Он по-своему, и часто неправильно, понимал многие вещи, и потому это знамя — красное знамя его убеждений — все состояло из разнородных обрывков воззрений, которые нельзя было отождествить с политической программой какой-либо партии и меньше всего — коммунистической.
Вот и сегодня Винцо Совьяр не сумел даже перед Твардеком скрыть свою наивную веру в парламент:
— Ну, наши депутаты чего-нибудь добьются! Может, им удастся пропихнуть какой-нибудь закон в пользу бедноты…
