Бумажные ленточки на велосипедах весело трепетали на ветру. Ребята сильно, упрямо жали на педали, словно торопились выбраться из деревни в широкие, вольные поля, где и птице привольно летать и человеку легче идти. Люди смотрели им вслед.
— Ишь, черти! — отбежала с дороги старая бабка Сланцова, вспугнутая звонком. — Эва разукрасились!
Проезжая мимо пасторского дома, Ондриш уловил неприветливый, враждебный взгляд священника. По старой привычке парни поднесли правые руки к шляпам, кивнули головой в знак приветствия, но он не ответил им ни малейшим движением, даже головы не наклонил.
За деревней, в поле, ветер принял их в широкие свои объятия. Облака стали расходиться, солнышко, проглядывающее между ними, рассеивало белый туман, и четко вырисовались строения «Белого двора», когда на них падали солнечные лучи.
— Погодка разгуляется! — крикнул Фердо навстречу ветру.
— Наверное!
Ондрей, если б даже хотел, не смог бы согнать с лица радостное выражение. «Первый раз! — скандировал он в такт движения ног, ритмично нажимающих на педали. — Первый раз! Первый раз!»
Он даже не знал, чему так радуется, это нахлынуло на него разом, какие-то новые мысли явились, новым воздухом заполняя его дом с тех пор, как отца перестали удовлетворять маленькие интересы хозяйства; странно мятежное чувство овладело Ондришем, и ради этого чувства он готов был поставить крест на всем, что когда-то радовало и интересовало его, начать все сызнова, помчаться, стиснув зубы, по новым путям, пока не увидит, что все, бывшее ему когда-то приятным и милым, отдаляется, отдаляется…
И тут он вспомнил Агату.
Ах, нет! Пусть уходит только то, что путало и обманывало молодой разум! Пусть уйдет в землю все, что бросало его, как безмозглую, бессильную щепку в бурю! Но Агату… Агату он не отдаст. Мысли о ней стали прорастать в нем, когда он отвернулся от старых забав, когда понял, что есть нечто большее, чем смешной клуб Эмиля, бесплодные разговоры парней и дурацкие ссоры.
Агата…
Кажется, что и она вся изменилась. Будто новая кровь побежала в ее жилах. Будто волосы свои, прежде заботливо зачесанные на лоб, что придавало ей вид замкнутой монашки с отсутствующим взглядом, она распустила теперь, разбросала на веселом ветру. «Я что! — призналась она Ондришу, когда они тайно встретились в прошлый раз за деревней. — Дело не во мне. Я-то пошла бы с тобой… Да вот отец — не знаю, как он…» И было видно, что это ее гнетет, что она разрывается между любовью и страхом.
«Сегодня опять увидимся! — радостно думал Ондриш. — И постепенно она привыкнет. Агата привыкнет, не будет больше терзаться чувством вины перед отцом. Нас увидят вместе раз, другой, люди сначала начнут шептаться да сплетничать, а потом привыкнут. Да и старый Маленец — будет сопротивляться, грозить, клясть… а под конец привыкнет и он».
Ондриш прял свое будущее легко, как нитку, которая не порвется, не заузлится.
Чем ближе к городу, тем больше людей двигалось по шоссе.
— Меня прихватите! — крикнул им смуглый молодец.
— Так садись! — смеясь, отвечал ему Фердо, сильнее нажимая на педали.
— Да это — Ферко Балаж! — воскликнул Ондриш.
Они с трудом его узнали. Цыган был чисто вымыт, хорошо одет, а главное — без скрипки. Поэтому облик его был как-то неполон.
— Мы идем! — поравнявшись с ним, крикнул Ондриш, многозначительно и воинственно подняв над головой сжатый кулак.
— Идем! — повторили ребята за ним.
Всех охватило до сей поры не изведанное радостное настроение.
С окраины города, там, где шоссе разделялось на два рукава, увидели впереди большое скопление людей. Многоглавая пестрая толпа шевелилась, меняла формы, слышались команды, люди переходили с места на место, собирались группами, а впереди мелькали яркие рубашки — ага, это дети бегают, строятся в ряд, визжат. За ними длинным хвостом протянулась черная колонна взрослых.
А теперь впереди всех двумя длинными рядами выдвинулись велосипедисты. Будто разом зацвело на шоссе поле маков — колеса и рули велосипедов были украшены лентами.
Ондриш, опираясь на велосипед, нерешительно оглядел своих ребят. Они уже тоже спешились и теперь смотрели вперед, туда, где над пестрой толпой пиками высунулись знамена; позолоченные наконечники древков заблестели на солнце, которое наконец-то прорвало облака и тряхнуло буйной своей золотой гривой.
Ондриш молчал, чтоб не показать ребятам свою растерянность, Марек ведь обещал ждать их на шоссе, так где же он?.. Или он забыл?
Когда улицу всколыхнули первые такты громкого марша, Ондриш решился:
— Это, верно, они. По велосипедам!
— Присоединимся к ним?
— Ага.
Они сели, двинулись. В эту минуту сбоку кто-то бросился к ним, крича:
— Ребята! Не туда!
Они не слыхали.
— Ондриш! Фердо! Ребята-а-а!
Марек бежал к перекрестку, размахивая руками, кричал, стараясь перекрыть гром оркестра.
Наконец заметили! Повернули перед носом колонны и, описав небольшую дугу, возвратились к перекрестку, где их ждал красный, задыхающийся Марек.
— Ну и заварили бы вы кашу! — с улыбкой проговорил он.
— Черт побери! Как же теперь?..
— Ты ведь должен был ждать нас!
