Она ни за что не призналась бы ему. Но не проходило дня, когда бы она хоть минутку не думала бы о Мареке, о его жизни, прижатой к земле, о его молодости, ободранной и сломленной, как голый стебель, который уже не может цвести. Она думала о нем, и часто о Йожине, думала, как хорошо было бы ее материнскому сердцу увидеть Марека женатым, счастливым… Была бы у него работа, возвращался бы вечером домой, мылся, переодевался, ужинал, разговаривал, читал, играл бы с детьми и улыбался жене, всем вещам в чистой комнате, всем знакомым звукам, которыми оглашается мирный семейный уют. Как было бы хорошо.
«Так мне чего-то жалко», — проронила она, а лучше бы промолчала. Мареку и так было тяжело, его давила необъяснимая тяжесть, он противился ей, боролся, пытаясь стряхнуть ее с себя, — напрасно. Тяжесть была не вне его, она жила в нем, пронизывала каждую клетку молодого тела, гасила все мысли, все порывы.
— Не знаю, что со мной, — признался он как-то Мишо Треске. — Ни о чем не могу как следует думать, и вообще…
— Может, любовь? — с улыбкой глянул на него Мишо.
Будто зажег перед Мареком яркий свет, в котором все сразу стало ясным, понятным и естественным. Конечно, это была любовь, — именно поэтому Марек все силы собрал для протеста, он махнул рукой и неискренне рассмеялся:
— Дурень!
Больше он об этом не заговаривал с Мишо. Боролся с собой, полагаясь на собственные силы, хоть они ему норой изменяли. Но даже в этих случаях Марек умел взять себя в руки и не поддаваться слабости.
Наступила осень: утром и вечером по полям бродили холодные туманы. И Марек бродил, как эти туманы, упорно и бесцельно, из имения в город и обратно, полями, на которых все давно отцвело и созрело. Такие они были близки ему, без одуряющих запахов и пьянящих соков, они были, как он: исчерпанные, пустые, на которых вольно разрастался один лишь бурьян. И в его душе голос разума, твердый и горький, разросся могучим бурьяном, заглушая все, что начинало трепетать в нем в минуты слабости.
Однажды воскресным вечером, возвращаясь домой раньше обычного, Марек встретил в «Роще» Йожину. Она подняла голову и посмотрела на верхушки деревьев, словно только для того, чтобы произнести:
— Скоро все листья опадут.
Но не о желтеющих листьях думала она — о Мареке и ждала его.
— Да, — ответил Марек, — вот и снова осень… Что ты тут делаешь?
— Так… Смотрю.
И рассмеялась. Действительно, что могла она разглядеть в этот серый туманный вечер, когда деревья начинают сливаться с темнотой, когда уже не видна тропа под ногами? «Ну, раз ты так хочешь — скажу!» — подумала она, глянув Мареку в глаза, — но только на одно мгновение — и промолвила:
— Я думала, что увижу тебя…
— Ты ждала меня?
Йожина промолчала. Было уже темно, и он не видел, как она вспыхнула, как дрожащей рукой поправила застежку. Они сели на лавочку под старым дубом, хотя западный ветер, гудевший в сплетении ветвей, был напоен холодной сыростью.
— Не простынешь?
— Нет. С тобой мне хорошо, — и она тихонько засмеялась.
Марек снял свое потрепанное пальто, пододвинулся ближе и накрыл ее и себя. Тесно прижавшись друг к другу, они вздрагивали общим трепетом и согревались внутренним теплом, которое переливалось от одного к другому, соединяя их.
— Со мной тебе хорошо… — повторил Марек, как во сне.
— Да, только с тобой, — подхватила она его слова и прибавила: — Но ты не обращаешь на меня внимания… Наверное, думаешь о другой.
Он прижал ее крепче. Она запрокинула голову — он ощущал ее короткое, горячее дыхание, почуял взволнованные толчки ее крови. Она прислонилась к его плечу, обмякшая и сладкая, и он склонился и замкнул ее полуоткрытые губы долгим поцелуем. Закружилась голова, он падал с ней в бесконечную бездну, — полную волшебных созвездий, и не было ничего, за что он мог ухватиться, только ее горячие губы, от которых исходила сладкая горечь миндаля.
То было лишь мгновение. Марек вздрогнул, закутал Йожину в пальто и встал. Если бы сейчас был день, он увидел бы, как опьяненный взор Йожины затмили тучи отчаяния, и что-то в нем заламывало руки и молило о помощи.
— Я боюсь, ты простудишься, — произнес он дрожащим голосом.
Тогда встала и Йожина, накинула пальто ему на плечи и медленно, будто отрывая куски от собственного тела, промолвила:
— Не говори, что ты боишься за меня… Ты меня боишься… и я не знаю, почему.
Они медленно, бесцельно пошли в темноту. Долго молчали. Потом Марек остановился и голосом, все еще дрожащим, как надломленная ветка, сказал:
— Я не тебя боюсь, Йожина. Я за тебя боюсь. Боюсь, как бы ты не попала в беду…
— Разве любовь — беда?
— Нет. Сама любовь — нет, но… что с тобой будет потом? Ведь я… безработный!
Йожина молчала. Первая боль улеглась, и снова голос Марека звучал ей как далекая музыка, как шум ветра, как шорохи влажной земли.
