Ах, как труден был этот путь в воскресенье! Вавро шел по белому шоссе, и каждый шаг жег его, будто то было не шоссе, а поток расплавленной лавы. Жидкие молодые акации, обломанные и жалкие, провожали его от города до самой деревни. Ветер перебирал их редкие верхушки, и они слабенько трепетали. Совершенно так же в памяти Вавро трепетал отзвук материнских слов, которыми она напутствовала сына:
— Ну, иди теперь, иди. И желаю тебе большого счастья! Возвращайся с удачей!
Она пыталась улыбнуться, но Вавро заметил, как в глазах ее что-то дрогнуло, как в их глубине промелькнула тень — тень птицы, что впервые летит незнакомым путем и ищет, где бы отдохнуть.
«Желаю тебе большого счастья…»
А если он вернется ни с чем? Ведь, боже мой, Вавро почти решился в последнюю минуту отказаться от места, если узнает, что и Петер участвует в конкурсе. Он решился — и нет, он распят на мученическом кресте. Одной рукой он тянется к другу, хочет крикнуть ему: «Прости, я чуть не забыл, но я отказываюсь!» — другую простер к матери, которая долгие годы скребла чужие полы и стирала, изо дня в день вынося капризы новых и новых хозяек, утешая себя единственной мыслью, придающей ей силы: «Когда Вавро доучится, и мне станет легче!»
Ах, как страдаешь на этом кресте! Теряют силы распятые руки…
Уже от самой околицы деревня явилась ему в праздничном виде. Конец августа был теплый и влажный, дожди охладили жаркие дни. Все в деревне было аккуратно и чисто, все отдыхало, как после купели.
На площади перед церковью, в тени пышных акаций и пузатой колокольни, стояла кучка крестьян. Вавро остановился неподалеку от них; с интересом оглядывал он соседние дворы, поднял голову, чтоб осмотреть колокольню — словно чужестранец, который никогда тут не бывал и не знает, где лучше провести время в незнакомом месте. Но Вавро давно знает этот пыльный треугольник, образующий центр деревни, давно знает и колокольню, и саму церковь с прилегающим к ней домом священника, утопающим в кустах роз, — давно он все здесь знает, но сегодня, право, и знать бы не хотел…
Он смотрит — и не видит, не воспринимает ничего, зато слушает, стараясь уловить обрывки разговоров крестьян. А они похваливают хорошую погоду, обращая взгляды туда, где за рядом домов, за зелеными садами буйствуют на полях сочные листья свеклы; крестьяне кивают головой, и у каждого на лице разлито довольство.
Потом кто-то из них обернулся к дому священника, и Вавро, прислонившийся к старой акации, услышал такой разговор:
— Как-то там сегодня…
— …лишь бы дельного выбрали…
— Говорят, много их…
— Лучшего бы надо…
— …да уж выберут…
— Наверное, Звары сынка…
— Да ну его!
— …а почему не из своих?
Вавро показалось, будто последние слова адресованы прямо ему. Он внутренне содрогнулся, что-то обожгло его, потом ударило. И правда — почему не из своих? Но что же тогда делать ему? И где такое место, где он — свой?
По шоссе подходил Петер. Он уже издалека заметил Вавро, взмахнул руками, будто порываясь бежать к нему, обнять друга, но руки его упали и он только ускорил шаг и улыбнулся. Но когда он подошел совсем близко, эта улыбка затерялась где-то, и на глаза опустилась странная тень — какая-то мысль, нежданная и хмурая, засела в них, заслоняя первую радость.
Вавро, увидя Петера, пошел было ему навстречу, но теперь остановился как вкопанный, с виноватым выражением, ожидая мгновения, когда вся их дружба рассыплется хрупкой стеклянной безделушкой. Вот она, грустная, разочарованная улыбка Петера, вот уже раскрываются его твердо очерченные губы, — сейчас конец…
— Вавро!
Ветер отнес в сторону этот единственный возглас, сорвавшийся с уст Петера. Последовало долгое удивленное молчание, и Петер выдохнул:
— Зачем ты здесь, Вавро? Может, и ты… у нас тут сегодня выборы.
Растерянно забегали глаза Вавро.
— Да, Петер, да… я тоже…
Петер положил обе руки на плечи друга, грустно на него посмотрел и хотел что-то сказать, да не смог — горло сжалось; опустил голову.
«Выше голову! — хотелось крикнуть Вавро. — Выше голову! Послушай, если хочешь, я сейчас пойду и откажусь!»
Но и Вавро был не в состоянии произнести что-либо. Как в кошмарном сне: хочет крикнуть — и не может, хочет броситься к дому священника — и не двинулся с места, ноги увязали в черной трясине собственной измены, разверзшей свою страшную пасть…
Тогда Петер собрался с силами, глянул на Вавро и проговорил:
— Друг! Почему ты заранее не пришел ко мне, не сказал? Я бы не стал подавать заявления, я бы не…
— У тебя больше прав, чем у меня! — воскликнул Вавро под наплывом внезапного чувства. — Ты здешний, вот и они так говорили! — он кивнул на кучку крестьян.
И словно разом незримые крылья вознесли его высоко — он стал легким, бесплотным, и легким стало его сердце, оно забилось быстрее, — давняя старая дружба подняла его к сверкающим облакам, и никогда еще солнце не золотило эти облака так, как сейчас. И тут Петер четко произнес то, чего не мог выдавить из себя Вавро:
— Я пойду сейчас… наверное, еще успею… и скажу, что забираю свое заявление! — И он побежал к дому священника.
Вавро кинулся за ним.
