Когда у нас так нежданно-негаданно появились таинственные русские гости, Надежде было полгода, и она знать ничего не хотела, спала у материнской груди, плакала да пеленки марала. Частенько казалось мне, что кричит и плачет она больше, чем следует, и я, чтоб отучить девочку от дурных привычек, старался забавлять ее. Да только все попусту — не умею я водиться с такими несмышленышами, да и бреюсь вдобавок редко, так что она от моих поцелуев принималась реветь пуще прежнего.
Зато наши гости умели обращаться с девчонкой просто на удивление! Один плясал перед ней, другой пел ей ладушки, хлопая ее пухлыми ладошками, третий сажал девочку на плечи и скакал с ней по кухне, приговаривая:
— Гоп, гоп, Надя! Гоп, гоп!
И Надя смеялась прямо до судорог.
Этот третий лучше всех забавлял Надю. Как-то раз посадил он ее на колени и давай рассказывать:
— И у меня сынок есть, Сашей зовут… только нет у него мамы… Маму немцы убили…
А Надя, словно понимая что-то, глядела, слушала, притихнув, будто мышонок.
Однажды опять к нам пришел надпоручик Павол и даже не присел — некогда было.
— Собирайте вещички, пошли!
Смешно сказать: «Собирайте вещички!» людям, у которых ничего нет. Эти обыкновенные люди, со своими радостями и горестями, несли тяжкий крест нечеловечески трудного задания, выполнить которое они должны были, как почтовые голуби.
Пошел с ними и я, ведь мои обязанности еще не кончились и руки на прощание топографы мне пока не протянули.
Повел нас надпоручик прямехонько к склону Вепора, там мы добрались до огромной вывороченной ели; под ее корнями виднелась нора, прикрытая хвоей и хворостом.
Только неопытного человека, жителя Южной Словакии или городского франта какого-нибудь, можно было провести, будто это медвежья берлога — меня-то не надуешь! Не ускользнули от меня ни свежие опилки в хвое, ни щепки, кое-как засыпанные, ни человеческие следы, которые ясно отпечатались на разрытой земле у вывороченных корней.
К счастью, никто не пытался сделать вид, будто и взаправду в берлоге медведь. Надпоручик без единого словечка нагнулся и на четвереньках полез в нору. Мы — вслед за ним, а там — вот так штука! — чудесное помещение. Будто сказочная фея взмахнула волшебной палочкой: перед нами открылась просторная землянка, которую кто-то выкопал в крутом склоне горы; там можно было даже стоять, там были широкие, в два яруса, нары, столик, сиденья и крохотная печурка — словом, все, что нужно тому, кто не собирается отращивать брюхо.
— Какая чудесная комната! — сказал один из русских, удивленно разглядывая дощатые стены и потолок.
Однако надпоручик Павол неодобрительно покачал головой и, указав на вход, взволнованно заговорил:
— Комната, говоришь? Настоящий проходной двор, круглые сутки открытый для всех! Зачем же косяки сделаны, если без двери сюда не только мыши, — лиса или медведь забраться могут, а чего доброго, и кто любознательный, мечтающий о сребрениках Иуды.
— Да кому же тут ходить, кроме зверей, которых вы только что помянули? — вмешался я. — Ручаюсь, не будет у вас никаких недругов, которым вздумалось бы в эту потайную кухню заглянуть. А насчет двери — так ведь июль на дворе…
— Июль-то июль, — возразил надпоручик Павол. — Но после лета осень приходит. Кто знает, на что еще эта землянка пригодится? Дверь-то все-таки нужна!
Оставил я его в покое, пусть посердится. Куда больше занимала меня загадка, кто этот укромный уголок выкопал и построил для людей, жизнь которых была похожа на пляску под виселицей. Деликатное дело. Такого не поручишь первому встречному, а уж тем более тому, кто вместо честного рукопожатия взбрасывает правую руку или не умеет язык держать за зубами. Это мне было ясно.
Пока я пытался раскусить этот крепкий орешек, моя собака забеспокоилась, навострила уши и заворчала. Глянул я на склон и вижу: прямо к нам карабкается по горе человек. На спине у него что-то тяжелое, так что совсем он согнулся и смахивал на барана, который бодает гору.
Испытывать ваше терпение подробностями, которым все равно не найдется места в вашей хронике, не стану, скажу одно: мне пришлось несколько раз менять свои догадки, пока я убедился, что человек этот — Адам Панчик; он тем временем очутился уже шагах в тридцати, а то, что он с таким трудом тащил на спине, явно походило на дверь.
Знаете, о каком Панчике я говорю! О том самом, что бывает всюду и нигде. На первый взгляд человек самый неприметный; если бы он даже за разбой взялся, так и то не вызвал бы у жандармов подозрения: он на хорошем счету у начальства, в нашей лесной конторе без него ни одно дело не сделается и ни одна дорога не отремонтируется.
Встретились мы у той берлоги и ни единым словечком не перемолвились. Я поглядел на него, словно хотел сказать: «Адам, и ты?», а в его взгляде прочел тот же вопрос. Не знаю, может, мы и ухмыльнулись про себя, как, верно, сделал бы каждый, кто понимает, что у обоих рыльце-то в пушку.
Я поспешил расстаться со своими подопечными и вернулся домой.
