Поэтому не буду дальше рассказывать, пока вы не пообещаете, что мои воспоминания вы используете только для нашей деревенской хроники. Если же вы вбили себе в голову, что вас ждет невесть какая литературная слава, и даже твердо решили напечатать обо всем в книжке, то всеми святыми заклинаю: всюду зачеркните мое имя и даже не упоминайте обо мне ни единой буквой. Я всегда жил скромно, зато честно и имя свое никогда ничем не замарал. И хоть живу я в глуши, в темном ущелье, где даже и солнышка порядком не увидишь, все же надеюсь когда-нибудь поглядеть на Братиславу — слышите! — и не хочу быть там посмешищем.
Итак, по рукам!
А что касается вас самих, можете хоть на голову становиться.
Продолжаем.
Очень мне хотелось узнать, удастся ли Шимону «командировка» в долину? Еще до его возвращения заявилась к нам Мара, его жена. Прикинулась, будто заглянула мимоходом, воображая, что при виде лукошка с земляникой в ее руках никто не догадается об истинных целях ее прихода. Но меня не так-то просто обмануть, такими ребячьими фокусами меня не поймать; только самая продувная бестия сумеет прогуляться со мной по воде, как посуху.
Она зашла к нам в кухню и объяснила, что хочет поглядеть на маленькую Надю и узнать о нашем здоровье. Но я-то сразу сообразил, что ее мучит совсем другая забота. Я в шутку спросил:
— А где твой Шимон?
Ну, и пожалел тут же: после моих слов Мара ухватилась за стол, глотнула воздуха, и у нее дух перехватило.
— А вы разве… Ведь он мне говорил…
Она и двух слов не могла связать. Я стал ее успокаивать:
— Мара, да ты не бойся, все у него хорошо. Он за меня по участку ходит, серн пересчитывает…
Была это, разумеется, глупость, потому что днем серны не показываются и считают их только ранним утром или по вечерам.
— Тяжело мне, когда Шимона дома нет, — сказала Мара. — Боюсь я за него… В лесу-то теперь всякий народ шатается…
— А сама-то, ай-ай-ай, за земляникой пошла, — засмеялся я.
Я оставил женщин — пусть их пострекочут — и отправился к рабочим.
По пути я думал о Маре и ее страхах, которых она не могла даже себе объяснить, — как мы не умеем объяснить себе свои ощущения и поступки, которые возникают бессознательно или из суеверия.
Мара была твердо убеждена, что она может быть спокойна за мужа, только когда он дома, в безопасности. Не знаю, я не видел их нового дома, но голову даю на отсечение, что на фасаде у них на счастье вбиты гвозди, выкованные цыганом, а под стрехой укреплены три ореховых прутика, охраняющих дом от беды, потому что, говорят, богоматерь укрывалась тоже под орешником.
Об истинной причине ее страха я узнал от жены, когда вернулся домой. Причина была в том, что́ я и подумал, и совсем не относилась ни к цыганским гвоздям, ни к орешнику. Раз уж вы взялись писать нашу историю, то должны помнить, что наши люди руководствуются в своих поступках не только разумом и инстинктом самосохранения, но нередко и прадедовскими преданиями и суевериями, которые сильнее, чем вы считаете.
Вам трудно, разумеется, понять то, о чем я сейчас расскажу.
Когда Мара выходила замуж, она поступила так, как с незапамятных времен поступали тысячи девушек в день свадьбы: простилась с девичеством, бросив в колодец запертый замок. Хорошо иметь много детей, но хорошо и провести молодость в любви, без забот и тревог, говорят молодухи, и поэтому, перед тем как бросить замок, они обвивают его диким хмелем. А Мара, понимаете ли, совсем об этом позабыла. Не обвила она замка, а просто бросила его в колодец, и теперь не знать уж ей беззаботной любви, — в ней зародилась новая жизнь и пробудился страх.
— Мара боится, что с Шимоном беда приключится, время-то сейчас неспокойное, — объяснила мне жена. — Мать у нее мужа потеряла, когда ребятишки совсем малюсенькие были, и трудно ей с ними пришлось… Не удивляюсь я Маре.
Да и кто стал бы удивляться? Кому захотелось бы несчастья на ее голову?
Я даже угрызения совести почувствовал и обвинял себя в неосторожности. Нашелся бы, наверное, и другой такой же надежный человек, который охотно пошел бы на Ясенские высоты…
Но дела не поправишь.
На следующий день под вечер Шимон благополучно вернулся. Оброс бородой, устал, но глаза у него блестели, как у обрадованного ребенка. И хотя рабочий день кончился и ребята готовились отправить нагруженные вагонетки вниз, в долину, он пришел прямо на склад узнать, сколько без него за три дня отправлено древесины. Тут, среди штабелей, мы и встретились.
— Был ты у Безака? — спросил я.
— Нет, завтра пойду, — ответил он.
Я посоветовал ему пойти лучше сейчас же с вечера, затемно, а утром вернуться.
— И у Мары не забудь побывать, — добавил я потихоньку, чтоб другие не услыхали, — она за тебя очень боится… На крестины нас позовешь?
— Откуда ты знаешь? — вытаращил он глаза. — Разве она была здесь?
Я ничего ему не ответил, засмеялся, хлопнул по плечу и подтолкнул к вагонеткам, у которых уже отпустили тормоза.
