С той поры Шимон повеселел и приободрился, работать стал как черт, и вся дурь с него соскочила. Я был уверен, что теперь воля его не раздваивается, не простаивает он ночей у окна, и между двумя желаниями не разрывается: он сделал выбор.
На следующей неделе как ни в чем не бывало Шимон взялся за работу вместе с остальными, но под вечер зашел ко мне и сказал:
— Ночью опять иду.
— Безак знает?
— Он меня и посылает.
Ничего не поделаешь, опять нужно было придумывать такую отговорку, которая отбила бы охоту расспрашивать всякого, кто вздумает понапрасну беспокоиться из-за отсутствия Шимона. То, что на следующий день о нем справлялся заведующий лесной конторой, не могло сбить меня с толку: по телефону можно обмануть кого угодно и каким угодно вымыслом — никто ведь не увидит, как ты изворачиваешься и краснеешь. Кроме того, я убедился: Безак был прав, когда говорил, что заведующий знает большую часть наших дел, да виду не подает и помалкивать умеет.
Хуже было, когда меня снова застигла врасплох Мара. То ли это было пустое предчувствие — крестник глупой ревности, — то ли кто-то проболтался нечаянно, что тут Шимона нет, но на этот раз она без всяких обиняков и хитростей вроде лукошка, спросила со слезами на глазах:
— Где он?.. Скажите, с кем он путается…
— Мара, — оборвал я ее, — или ты вовсе голову потеряла? Разве Шимон это заслужил? Ты даже не знаешь, как он тебя любит… Словом, он на работе. Работник он ловкий и отправился туда, куда я не всякого могу послать. Мы отправили его на Мурань. Не тревожься, завтра он вернется.
Еле успокоил ее.
Хоть обман и сошел с рук дважды, мне не хотелось снова ломать голову, как отвечать Маре, если она опять придет. Была даже минута, когда я начал сомневаться, правильно ли сделал, предложив Шимона в связные. Тогда я думал только о нем — и хотел послужить нашему общему делу; мне и во сне не снилось, что из этого может вылупиться драма ревности.
Но дело было слишком заковыристое, и я решил предоставить его Безаку и Шимону: пусть сами выпутываются и ищут удобный способ вправить Маре мозги и изгнать подозрения из ее сердца. Влезать в это дело я больше не хотел.
У меня, как вы можете догадаться, в ту пору других забот хватало. Не считая разговоров с Шимоном и Марой, я был суров и несловоохотлив, беспрестанно ожидая весточки, о которой меня предупредил Безак. Был я и нетерпелив и немного мучился, неясно представляя себе, как я выполню поручение и удастся ли вообще выполнить то, чего от меня ожидают.
Наконец наступил этот день. Ко мне пришел Адам Панчик.
— Опять барахлишко собираешь? — спросил я.
— Принимаю все, что угодно и когда угодно, можешь заранее готовить, — отвечал он. — Лопату и кирку дашь?
— А зачем?
— Э… Нужно мне выкопать в лесу подходящую берлогу… А зачем, узнаешь потом.
Я заметил, что у него нет охоты разговаривать, дал ему инструмент и проводил через огород к лесу. Только перепрыгнув через ручей, он обернулся ко мне и сказал:
— Чтоб не забыть… Снизу наказывали передать, — сегодня вечером тебе нужно быть в засаде на Смутном… Вот еще и письмо!
Я потянулся за письмом через ручей и чуть не плюхнулся в воду — так в ту минуту закружилась у меня голова.
Адам не стал ждать, пока я открою конверт, а вскарабкался вверх по обрыву; я прочел:
«Сегодня вечером засада на Смутном».
«Ага! Проверка устного пароля!» — подумал я.
Я и сегодня ощущаю, как кровь бросилась мне в лицо и зашумело в ушах, как руки мои слегка затряслись, когда я, присев у ручейка, принялся искать по карманам спички. Письмо я сжег, а пепел бросил в воду.
В сумерки я был готов в дорогу. Жена надивиться не могла, к чему такие сборы и зачем я накладываю в мешок столько припасов, что их хватило бы одному человеку на неделю. На Розку я мог вполне положиться: при любой опасности, в тяжелую минуту она верно стояла бы рядом со мной, я это знал. Но я никогда не считал нужным открывать ей секреты раньше времени — прежде чем события окончательно созреют. Поэтому и в тот раз, хотя она и словечка не проронила, я успокоил ее любопытство несколькими словами:
— Я в лес иду и к утру надеюсь вернуться. Знаешь, Розка, наш долг… хотя бы помогать, — и показал ей на полный мешок с караваем хлеба, большим куском свиного сала, с сигаретами, солью и небольшим количеством сахару.
Выйдя из дому, я увидел во дворе Адама Панчика. Он сказал:
— Инструмент я сложил в сарае…
Адам проводил меня до дороги. Видя, что я направляюсь вниз по долине, он придержал меня за рукав, сказав:
— Куда ты? Ведь засада на Смутном!
— Э… я с противоположной стороны выберусь.
Потом он посмотрел на мое ружье и спросил:
— Там серны ходят?
— Там кабан объявился, здоровый такой секач, — соврал я Адаму прямо в глаза, — какой-то чудной отшельник…
