— Однажды вызывает меня немецкий командир и спрашивает, где находится такая-то высотка. А я заметил — у них там пленный, человек в кожаном пальто. По цвету кожи, по глазам и черным как смоль волосам догадался я, что это азиат. Вернувшись в кухню, спросил я часового. «Комиссар это», — отвечает шваб. Потом скорчил злую рожу и буркнул: «Спрашивать не полагается! Нечего любопытствовать!» Вскоре двое солдат вывели комиссара в лес, и я услышал выстрел. Солдаты вернулись, и на одном из них было кожаное пальто…
Ну, такая деталь нас ничуть не удивила. Что там пальто, стянутое с мертвого! Ясно ведь было, что и войну-то немцы затеяли, чтоб ограбить весь мир.
— В тот же вечер, — продолжал пан Рихтер, — привели они из леса двух женщин. Я-то воображал, что к женщинам они отнесутся милосерднее, что командир поведет себя, как подобает офицеру… Куда! Не было в нем ничего рыцарского, ни крошки благородства. Одну женщину он приказал застрелить тотчас, другую — под утро… Вот какие у меня милые гости! — шепотом закончил он.
Управляющий лесной конторой сделал нам несколько указаний, выслушал наши рапорты и закончил совещание. «Стоило созывать нас из-за этого!» — думаю; но раз уж пришлось мне проделать такой дальний путь, решил я воспользоваться случаем и заглянуть в школу.
А в ней еще полно было пленных, которых постепенно увозили неизвестно куда или убивали на месте.
— Ну как, растет ваше семейство? — начал я разговор шуткой. — Еще зятья не появились?
Я понятия не имел, что такой легкомысленный тон сейчас вовсе не к месту, потому что учитель сказал в ответ:
— Только что был здесь Матуш Трчка. На верхнем конце немцы застрелили двух наших парней…
— И приводят все новых и новых, — добавила его жена.
— Это понятно, — говорю я. — Многие в лесах ослабели как мухи… Ничего удивительного. Голод, холод, мороз, снег, сырость — не всякий выдержит.
Не успел учитель назвать, кого из наших парней застрелили немцы, как дверь разлетелась и в кухню вбежал какой-то странный человек. Наверное, я никогда уже не узнаю, случайность ли это, или скорее бессознательная, отчаянная смелость помогла ему без школьного сторожа добраться до квартиры учителя…
— Ради бога, спасите! — И он, сложив руки, упал на колени посреди комнаты. — Только скорее! Через пять минут будет поздно…
Мы затолкали его под кровать и задвинули чемоданами.
— Что случилось? — спросил его тогда учитель. — Кто вы?
— Человек, невыгодный во всех отношениях, — прошептал тот из-под кровати. — Я чех, партизан, да к тому же — еврей. Взгляните во двор… Наверное, моих товарищей уже ведут — нас было шестеро…
Действительно, во дворе царило какое-то необычайное оживление, вывели каких-то людей, устроили перекличку, кого-то не могли досчитаться. Под конец старший по команде махнул рукой и велел трогаться. Ясно было, что путь их лежит в вечность.
— Что же мне с вами делать? — спросила учительница. — Во что вас переодеть? Вот единственные лишние брюки — а они вам никак не подойдут…
— Я хотел пробраться к Вранским, — послышалось из-за чемоданов. — Передать им привет от сына… Они дали бы мне его одежду.
К счастью, словно по уговору, к вечеру мелькнул во дворе младший сын Вранского.
— Поди-ка сюда, Тонко! — позвали его в кухню. — Снимай пальто. Вот этого гостя домой отведешь.
— Нет. — Парень решил сделать иначе. — Я пойду домой один, надену два пальто и вернусь.
Видали, каков? Сообразительный парень! Так он и сделал. Когда уже совсем стемнело и часовой отошел на другой конец двора, мы все вместе вышли на улицу, и с нами — тот, кто остался для нас безымянным и о котором мы знали одно: этому человеку грозит смертельная опасность.
Подумал я тут о своей жене, о страхах ее, которые были естественны, когда вокруг творились такие страшные дела, подумал о милой моей дочурке, которая — но виноват ли я в этом? — почти не видела папку, и двинулся домой.
Откуда ни возьмись — возникает из темноты Адам Панчик и присоединяется ко мне.
— Что нового? — спрашиваю его прямо, потому что Панчик никогда не появляется просто так.
— Я узнал, зачем немцы тут, — отвечает он. — Ждут, чтоб их части с той стороны Поляны нагнали сюда наших солдат и партизан, прямо им в руки… Для того и патрули повсюду высылают.
— Дураки! Воображают, что наши кучей пойдут, — засмеялся я. — Ну и пусть себе ждут.
Панчик прошел со мной еще немного, но, увидев доктора, который возвращался в деревню из соседнего поселка, круто повернулся и, ни слова не говоря, скрылся. Так я встретился с доктором один на один.
— Откуда, доктор? — начал я, хотя был уверен, что идет он от Драбантов.
С тех пор как раненый Лукаш дополз до отчего порога, я ничего о нем больше не слыхал и теперь надеялся, что доктор сам удовлетворит мое любопытство. Но он только кивнул головой в сторону поселка и небрежно бросил:
— Сами понимаете — ноябрь… Скверное время для стариков…
Так и ушел я несолоно хлебавши, не узнав, удалось ли Лукашу оправиться от тяжелых ран, — а все-таки порадовался, что доктор умеет молчать, даже когда в этом и нет нужды.
