В тот вечер, когда Сигальчик с Лищаком вели в деревню трех дорогих гостей, хата Стрменя была битком набита. У меня тогда было дело в деревне — я подыскивал возчиков. И хотя знал я, что у Стрменя остался всего один вол, а о лошадях он до сих пор только мечтает, и возчиком, следовательно, быть не может, все равно заглянул к нему на минутку — надо же рассеяться малость.
О женщинах, прявших пряжу, ничего не скажу, а вот девушки за прялками просто не знали, — сучить нитки или поглядывать на парней. А один из них уже затеял озорство: смастерил подобие кропила и, намочив кончик его в воде, подошел к одной из девушек и затянул:
И пошла игра в хохотушки! Которая сумела сдержаться, не захохотала — хорошо, а которая засмеется, той — хлесть, хлесть! — брызнет кропилом в лицо, по плечу… Ах, как веселилась молодежь! Сколько смеху, визгу!
В самый разгар в сенях скрипнула дверь. Стрмень вышел, поговорил с кем-то и, вернувшись, позвал меня в чулан. Там Лищак представил мне человека, у которого мягкая прядка волос спускалась на высокий лоб.
— Принимай гостя, — сказал Лищак. — По приказу свыше ты должен охранять его. Он пойдет в новую землянку.
Меня, естественно, мучило любопытство, ужасно хотелось узнать, с кем имею честь — ведь по тому, что сказал Лищак насчет приказа свыше, я понял, не простой это человек…
А тот сразу догадался, что делается в моей душе, и сказал мне в утешение:
— В жизни у меня были тысячи фальшивых имен. Теперь, если хочешь, зови меня Дубильщиком. Немцам шкуру дубить помогаю… Ты доволен?
«Да, то птица высокого полета, — подумал я. — И шутить умеет, а попробуй раскуси его!»
С тем большей охотой помог я ему натянуть штаны и старую рубаху Стрменя.
Ну и вид! Когда он еще нахлобучил на голову старую шляпу — совсем стал похож на пугало огородное!
А тут как раз прибежал в чулан маленький Мишко, мой речной браконьер, этот образцовый ребенок, прославившийся на всю деревню. Протер он сонные глазенки и, увидев дядьку, который сильно смахивал на какого-нибудь бродягу, схватил отца за руку и ахнул:
— Ай, Йожко Кациак!
Да так и застыл с открытым ртом.
— Кто это — Йожко Кациак? — спросил наш гость.
Стрмень шлепнул сына по губам, вскричав:
— Помолчи, озорник!
Очень ему стыдно было за простодушие сына, и ни за что на свете не желал он объяснить, кого имел в виду Мишко. Тогда я взял эту задачу на себя:
— Йожко Кациак известен по всему нашему краю. Это бродяга, старики его жалеют, взрослые не принимают всерьез, а ребятишки швыряют в него камнями.
— Вот и отлично! — воскликнул гость. — Такая маска мне и нужна. Поди-ка сюда!
Он притянул к себе Мишко, обнял его и сунул ему в кулачок пятикроновую монету.
После этого мы двинулись в путь.
Вы помните, о чем я упоминал раньше. В свое время получили мы распоряжение — я, конечно, тотчас сообразил, что оно исходит от Безака, — хорошенько оборудовать бункер на склоне Вепора; мы позаботились об этом не мешкая.
Хорошая штука предусмотрительность! Право, лучшего убежища и быть не могло. Шатайтесь по этим местам хоть целый день, спорим, не найдете бункер! И если в позапрошлом году, когда я привел туда русских инженеров, его можно было сравнить с комнатой, то теперь, когда мы его расширили, это были просто палаты.
Хотите знать, кто там жил?
Сейчас скажу. Пятеро там жили.
Сначала сюда переселились из Выдрово Безак с братом Владо и Валером Урбаном, а позднее, после долгих невзгод и опасностей, поселились там и двое наших известных товарищей — Базалик и Чабан.
Ах, какое было времечко! И жилось же им! На дворе метель, северный ветер — а им что? У них — отличная печурка, дров — завались! Захочется им капустной похлебки да ветчинки? Господи, да в двух шагах — наше лесничество с кухней, где моя Розка творила бесподобные чудеса! У них могло быть все, чего только ни пожелают, но они, едва вошли в бункер, первым долгом бросились к приемнику.
— Настрой на Москву! А если не выйдет, — тогда уж давай что-нибудь другое…
Конечно, вы не думаете, что всех их интересов было — похлебка с ветчиной да радио. О, нет! С того дня как они засели в бункере, связные так и забегали по всем местам — один Адам Панчик уже не справлялся, где ему!
Положение немцев ухудшалось, и среди их солдат немало было таких, которым война уже изрядно надоела. И они искали способ, как бы сбросить с себя хомут, который с каждым днем все больше натирал им шею.
Нашлось несколько власовцев, в которых наконец-то заговорила совесть, но к партизанам прежде всего перебежали кое-кто из венгров, что посознательнее.
У нашего политического штаба в бункере работы было по горло.
Я ходил к ним почти каждый день и видел, как они трудились, обсуждая различные директивы, как подыскивали самые убедительные доводы и лозунги, как составляли листовки — венгерские, русские, словацкие… Даже немецкие стали выпускать — Базалик ведь полсвета обошел и усвоил понемногу от каждого языка.
Время от времени тут появлялся Шимон Сигельчик, брал тексты листовок и исчезал в лесу.
