— Однажды, в начале восстания, шел я лесом с несколькими товарищами, партизанами. К вечеру добрались мы до какого-то сарая и собрались заночевать в нем. Мы не знали, достаточно ли это надежное убежище, и, хотя по дороге не встретили ни души, если не считать маленькой девочки, которая пасла корову, все-таки приготовились на случай, если нагрянут немцы: распределили обязанности — тому браться за автомат, этому стоять в резерве с гранатой, третьему, с топором в руке, осторожно открывать дверь… Потом легли спать. И хоть никак мы этого не ждали, слышим ночью — стучат. Мы без звука вылезли из постелей, взялись за оружие. Тот, с топором который, идет к двери: «Кто там?» Никто не отвечает, только опять стучат. Товарищ, подняв топор над головой, тихонечко открывает дверь, мы все приготовились… А в двери — женщина, и лицо у нее озабоченное. «Господи, как вы сюда попали? — спрашиваем. — И что вам от нас нужно?» — «Ничего мне не нужно, — отвечает, — да только дочка вечор пригнала корову и рассказала про вас. Я сразу смекнула, кто вы такие. Вот принесла хлеба буханку да кусок сыра… Верно, голодные, думаю…» Положила она свои дары и бесшумно исчезла в ночи…
Базалик помолчал, потом, чтобы связать рассказ со словами Шимона, добавил:
— Вот я и говорю — никогда нельзя знать, не следит ли кто-нибудь за тобой. Осторожность никогда не вредит.
Однако Шимон явился к нам вовсе не за притчами подобного рода — он за делом пришел. И спрашивает:
— Готово?
— Готово!
Дали ему бумаги, тексты листовок, все, что полагалось, и он ушел, чтобы до свету добраться до Кленовских хуторов.
— Будь осторожен! — крикнули ему вслед, ведь дороги были не так уж безопасны, и немецкие гарнизоны, разбросанные в окрестностях, высылали в горы мелкие патрули.
Но Шимон и сам все знал: кроме сообщений заграничного радио, которые жадно глотали мы все, получали мы вести и из города. Нам доставлял их наш старший нотариус — видно, за то, что в свое время он так славно поил и угощал немцев, они прониклись к нему доверием и делились с ним такими сведениями, которые и сами-то передавали друг другу лишь шепотом.
В немецкой армии воцарилась тревога. И не удивительно! Она уже два года отступала, два года мыкалась по чужим странам, с диверсантами в тылу, а чтобы пересчитать возможности обещанной победы, хватало уже пальцев на одной руке. Мечта, казавшаяся такой близкой два года назад, когда армия стояла под Сталинградом и на Кавказе, постепенно таяла. Злость и отчаяние овладевали немцами, и многие из них горели жаждой мести. Такие не любили допросы да суды: подойди к ним на выстрел — и готово дело.
Зато другие — по большей части солдаты венгерских соединений и кое-кто из обманутых власовцев — не видели никакого счастья в том, чтобы продолжать это безумие с немцами, связывать с ними свою судьбу. Эти тайно покидали свои части и наудачу пускались в леса. Я не говорю, что ими руководила какая-нибудь возвышенная идея и не собираюсь убеждать вас, что они предпочли борьбу за свободу прислуживанию угнетателям. Наверняка многие из них думали только о своей шкуре и не остановились бы перед преступлением.
Имел это в виду и надпоручик Звара, который устанавливал контакты с такими дезертирами, не забывал об этом и поручик Тоно Фукас, чье дело было организовать их и давать им задания. Да, пан мой, здесь более чем где бы то ни было нужна была осторожность.
Поэтому не удивляйтесь, что обитатели бункера решили в конце концов, — хотя это убежище было отлично скрыто — выставлять часовых.
Конечно, ничего приятного тут не было. Спать приходилось урывками, и каждый, укладываясь на нары после дежурства, проклинал снег, мороз и метелицу.
Знаете ли вы, что это такое — стоять ночью в лесу одному как перст? Знаете, какие мысли приходят тогда в голову? Какие чувства овладевают человеком? Да, милый мой, не у всякого нервы выдержат!
Раз как-то — а погода была такая, что собаку на улицу не выгонишь, лес гудел, ветер свистел в ветвях, как на дьявольском органе, — вернулся с поста Валер Урбан, снял тулуп, бросился на нары и говорит:
— Ко всем чертям! Не иначе как разгулялась вепорская шайка… Слышите?
Конечно, всех разбудил — потому только, что объяла его какая-то жуть и нужно было ему убедиться, что он не один в такое время.
Безак, правда, повернулся на другой бок и безмятежно продолжал спать — упоминание о вепорской шайке его никак не взволновало: он-то знал, что имеет в виду Валер. Но Базалик, готовый в любое время послушать интересные рассказы, приподнялся на нарах и спросил:
— Что за шайка?
А старого Чабана мучил приступ ревматизма, он все равно не мог спать. И Валер, несмотря на поздний час, подкинул дровишек в печку и повел рассказ:
