Демко стоял в передней горнице, наблюдая за неприятелем. Пятьдесят? Сто? Ох, да их больше! Он постоял еще у окна, посчитал, посчитал, потом бросился к телефону:
— Еще пятьдесят объявилось!
Это было все, что он успел сделать. Потом выбежал на веранду, схватил шест и сорвал телефонные провода, потому что к калитке его уже подходили первые немцы.
Теперь у него, как говорится, было алиби.
Да что из того, что он успел сообщить о третьей полусотне, когда их было раза в два больше! Вскоре вся долина зачернела…
Не к чему упоминать, сколько их втиснулось в лесничество, сколько снегу они наносили, как согревались, сколько выдули чаю и о чем расспрашивали. В дом-то вошло всего несколько человек, зато на дворе их мерзло до пяти сотен. Измученные тяжелым переходом через горы, они едва на ногах держались, были злы как собаки и мечтали поскорее попасть под крышу.
— Далеко до деревни? — осведомились немцы.
— Часа два пути, — ответил Демко.
Видно, хотели немцы еще до наступления темноты попасть к теплой печи.
А теперь вернемся к нашим смельчакам — мы можем смело называть их так, потому что у того, кто решился принять бой с противником, превосходящим тебя в три раза, сердце отнюдь не заячье, и ноги не заячьи. Притом же мороз на Керашово был ничуть не меньше, чем в долине, по которой шли немцы. Мороз стоял трескучий — двинь рукой, и, кажется, воздух зазвенит и рассыплется, как разбитое стекло.
Так вот, смельчаки наши все оглядывались назад, на деревню, — не идет ли подмога? Черт возьми, пора бы ей подойти!
Тут прибегает третий связной и докладывает еще о пятидесяти немцах…
— Разрази их гром! Это уж многовато…
Не могу сказать, с чьих задубеневших губ сорвалось это замечание. Но оно было единственным, выразившим чувства защитников.
Поручик Фукас кивнул и промолчал.
Капитан Бениач кивнул и промолчал.
Молчали все. А время тянулось.
Вдруг один из ребят говорит:
— Идет кто-то.
Оглянулись. Далеко, так далеко, что не распознать, кто это, по глубокому снегу шел человек. Долго ждали его.
— Верно, связной из деревни, — сказал Разга.
— Ерунда! А телефон на что?
Тут один, самый зоркий, вскричал:
— Да это Матуш! Матуш Трчка!
— И верно, он!
Вскоре его узнали все. А Матуш спешил, ноги его разъезжались по снегу, временами он пускался бежать и снова останавливался, — нет, в такое время прогулка была не из приятных.
— Гляньте, гляньте! Что это он тащит?
— Никак, пулемет!
Но вот Матуш уже тут вместе со своим пулеметом, уже отыскивает для него наилучшую позицию, уже залег в ямку под густым ельником, пристроил пулемет, приготовил ленты. И только тогда поднял глаза на поручика Фукаса:
— Так ладно будет?
— Ладно, Матуш, ладно!
Можно вообразить, сколько твердости и уверенности постарался Фукас вложить в свой ответ. Ни тени сомнения, ни намека на опаску перед лицом пятикратного превосходства!
Как видите, я говорю о численности неприятеля, известном им. Знали бы они, какая на самом деле валилась на них сила, может, поколебался бы и сам Тоно Фукас.
Прошло еще добрых полчаса, и на дороге из деревни показались люди. Кто-то крикнул:
— Идут! Подкрепление идет!
Все обернулись.
— Слава богу!
По дороге ехало двое саней, за ними поспешала группа людей, они торопились изо всех сил — да что! Надо бы, чтоб они уже были тут! Потому что в эту самую минуту раздался приглушенный возглас:
— Немцы!
Эх, некогда смотреть на подходившее подкрепление, некогда отсчитывать минуты. Все еще раз устроились поудобнее, припали щекой к прикладам — и с этой минуты не спускали глаз с дороги, постепенно заполнявшейся войском.
Кто скажет, о чем тогда думали наши ребята? Я готов поверить, что не думали они ни о чем. О чем им было размышлять? Они видели: немцы едва плетутся, устали, выбились из сил. Движутся как машина, работающая на последних оборотах. Но вместе с тем видели: их много.
— Приготовиться к бою! — скомандовал Бениач.
Лишние слова. Все и так были готовы.
— Без приказа не стрелять!
Вот это уже да: приказ поручика Фукаса имел какой-то смысл. Пусть немцы подойдут под самые мушки! Пусть покажутся все, сколько их есть!
Передние уже совсем близко. А сколько шло за ними! Уже всю долину заполнили, а из-за поворота выходят все новые и новые. Господи, да сколько же тут батальонов?
Заснул, что ли, поручик Фукас? Пора, ох пора начинать!
И тут — уж не знаю, может, кто-нибудь из наших неосторожно пошевелился или перебежал от дерева к дереву — раздался первый выстрел. Выстрел — с немецкой стороны.
— Огонь!
Матерь божия! Наконец-то! Грянули все винтовки разом.
Немцы смешались, подались назад, заколебались… Еще бы! Из последних сил добрели они сюда, уже чуяли запах дыма от смолистых поленьев, чуяли тепло крестьянских печей — и тут на тебе!
А сколько из них ткнулось в снег лицом! Или перевернулось навзничь! Сколько раненых упало в сугробы, разгребая снег в предсмертной агонии!
