— Вот плоды нашей работы, наших усилий и острых схваток с чехами! Днем и ночью мы не знали покоя, столько пережили, столько жертв принесли ради того, чтобы отвоевать вам автономию! И хотя словацкий сейм, в который вы скоро будете выбирать своих депутатов, и высшие органы власти, которые будут созданы в Братиславе, — это, конечно, еще не автономия, но все же это великий прогресс по сравнению с теперешним положением. У нас будет своя, словацкая земля со словацким сеймом и словацким президентом! Нет, это еще не автономия — она по-прежнему остается нашей целью, но это уже ее зарницы, важный успех на пути реализации программы нашей народной партии, которого мы добились ценою многих жертв, принесенных во имя словацкого народа! Поэтому ваш долг — хранить верность нашей партии, верность, освященную в стольких славных сражениях!
Фарары выпячивали животы и бесстыдно трубили славу своей партии. Были, правда, и аграрии, которым не терпелось встать в ряды честного воинства, освященного «зарницами словацкой автономии»; засуетились и социалисты, которые поначалу придерживались позиции: «С одной стороны, да, с другой стороны, нет», но напоследок, погадав на пуговицах своей ливреи, из высших соображений изрекли более подходящее к моменту: «Да!» Все правительственные и умеренно-оппозиционные партии усиленно готовились к выборам, но ни одна не договаривала правду до конца. Они подновляли свои прежние лозунги, перемалывая как сказочная мельница старые разочарования на новые надежды и обещания, но им все же не хватало хорошего ветра, чтобы запустить свою мельницу на полный ход.
Одни людаки оказались под ветром и зарницами своей автономии, словно обухом, оглушали людей.
На самом же деле все это было величайшим надувательством народа и наиболее откровенным торговым трюком, который когда-либо позволяла себе эта партия. Когда вождям осточертела вечная оппозиция, они принесли покаяние. «Ухватить, что удастся!» — таков был теперь их лозунг, и они старались заткнуть протестующие глотки своими «зарницами автономии». Людаки, не зевайте! Занимайте места поважнее, продвигайте своих сынов на все должности, которые освободятся, и на те, которые будут созданы вновь, беритесь за дело и ройте: да не как крот, а как курица: под себя! Людаки, пользуйтесь первыми зарницами, потому… потому что автономии никогда не будет.
Один трюк, суливший им выгоды, они поменяли на другой, помельче, по принципу: лучше синица в руки, чем журавль в небе.
Надвигались выборы. Предстояла великая проба сил. Нужно было точно учесть расстановку фигур на шахматной доске государства. Новый дух, шагавший по Европе, дух силы и порядка во что бы то ни стало, страж и целитель существующего режима, не терпел разобщающих действий одиночек и тем более партий. Над миром нависали черные, тяжелые тучи. Будет буря? Будет и буря, а потому нельзя допускать дробления сил! Все сюда!
Таков был смысл предстоящих выборов. Смотр солидарных сил. Сомкнуть ряды для того, чтобы точно распределить обязанности: кому бить в набат во время бури и кому спасать добро.
В деревне, однако, ничего об этом не ведали.
Здесь никто бы и не вспомнил о предвыборных речах, если бы фарар не сделал первого предупредительного выстрела.
Еще в ноябре, после получения второй партии соломы, пономарь отправился разносить по домам газету «Людове новины»[15]. Люди уже знали, в чем дело, а тем, кто не знал, пономарь сам показывал, на какой странице нужно читать.
Там была статья, в которой неизвестный автор резко нападал на здешнего учителя, организатора «соломенных» экспедиций. Там утверждалось, что он раскалывает деревню на два лагеря: одним помогает, а другим нет; тем самым он принуждает вступать в аграрную партию, стремясь перед выборами сбить людей с толку и оторвать их от народной партии, за которой всегда шла вся деревня… Учителю в «соломенных» делишках помогает и кузнец Талапка. Его грязные руки оказались якобы в самый раз для того, чтобы записывать людей на солому и, таким образом, заставлять их участвовать в этой вредной затее…
Неизвестный автор!
Фарар сидел в своей фаре, словно паук в паутине, и редко выходил из дому. Но никто в приходе, который он оплел своими сетями, не смел пошевелиться без его ведома.
— Никуда не выхожу, ничего не знаю, — говорил он людям. Но из его воскресных проповедей можно было узнать обо всех деревенских событиях за неделю так же легко, как узнают, чем заправлен суп, когда он варится в горшке без крышки.
