— «…Рабочие, отказавшиеся бастовать, не только не являются штрейкбрехерами, а напротив, оставаясь на работе, выполняют свой социалистический долг, ибо выступают против авантюристов, против безумия и самоубийства, на которые коммунисты толкают рабочих». Вот, дорогие товарищи, как все это было. Это вырезки из тех же самых газет, в которых месяц назад писали: «Мы не потерпим, чтобы коммунисты систематически срывали борьбу за повышение заработной платы!» Теперь вы видите, что они собой представляют?
Павлу этого было мало. По тем деталям, которые последовательно и ясно изложил им Кореска, он понял, что важнейшие события стачки впереди. Поэтому он нетерпеливо попросил:
— Ну… продолжай, товарищ!
И Кореска продолжал:
— Да, товарищи, так выглядели тогда реформисты. Они даже открыто осуждали отдельные отряды полиции за то, что те, по мнению социалистических вождей, недостаточно решительно действуют против бастующих; членов собственной партии, не бросивших работу, они подстрекали на активные выступления против забастовочных пикетов. Они угрожали рабочим в Витковицах и в то же время обещали им повышение заработной платы без забастовки. Витковицкие рабочие поверили. А после забастовки они просто-напросто отделались от них отговоркой, что промышленники-де не желают вести с ними переговоры. Но… это уж я забегаю вперед.
Стачечный энтузиазм охватил всех. Даже реформистски настроенным рабочим не нравилось, что вожди гонят их на работу. А коммунистические газеты писали тогда, обращаясь именно к этим рабочим: «Рабочий, ты наносишь удар в спину борющимся братьям; предавая борьбу своих товарищей, ты предаешь самого себя, свою семью, честь рабочего класса! Опомнись! Не будь штрейкбрехером! Не будь отщепенцем великой рабочей семьи. Не будь Каином!» Это подействовало. Очень многие прекратили работу. Обстановка обострилась. Сотни полицейских разъезжали по всей области на грузовиках, оцепляли рабочие кварталы, угрожали и разгоняли маломальские скопления людей. Рабочим грозило увольнение и насильственное выселение из заводских домов. Каждый день доходило до стычек между бастующими и штрейкбрехерами или полицией. Стычки были острые, но бастующие обычно брали верх.
Кореска задыхался от волнения. Говорил он с жаром, заново переживая те бурные дни, когда и он ставил все на карту. Возар с Павлом только слушали про это. Многое было им чуждо и непонятно, и все-таки общее впечатление у них было именно то самое, на которое рассчитывал Кореска: эти пришлые рабочие с сильной крестьянской закваской, еще не умевшие смотреть в корень вещей, зачастую слишком легко поддающиеся — по своей мужицкой психологии — ложным политическим теориям и лозунгам, должны быть вырваны из того заколдованного круга, в котором почти все они долгое время находились. Все это Кореска ясно чувствовал и считал своим долгом как можно чаще заниматься с ними. Он радовался тем больше, чем сильнее возрастал у них интерес к политическим событиям. Вот и сегодня, несмотря на позднее время, они просили:
— Рассказывай дальше, товарищ…
— Продолжай!
И Кореска опять воодушевлялся:
— Нужно было разоблачить перед рабочими игру реформистов. На четвертое апреля в Остраве и Орловой были назначены большие митинги. Забыл вам сказать, что я тогда работал в Орловой. В Витковице пришел только четыре года назад, вскоре после забастовки. Ну… а полицейское управление запретило митинги и приказало по всей округе, даже в самых захолустных деревушках, расклеить приказы о запрещении собраний. Вот это была… агитация! Из полицейских объявлений о митингах узнали решительно все. В тот же день это привело к событиям, которые из памяти не вычеркнешь. Не знаю точно, как обстояло дело в Остраве… знаю только, что жандармы гоняли толпы людей с площадей на улицы, с улиц на площади, были пущены в ход приклады, резиновые дубинки. Особенно беспощадно расправлялись с теми, кого удавалось загнать в какой-нибудь узкий переулок.
