В Орловой… было еще хуже. В орловском Доме рабочих собрался массовый митинг. Помещения для всех не хватило. Кто-то крикнул: «Пойдем на площадь!» Не исключено, что это был провокатор. Мы пошли. Нас было около десяти тысяч. Однако митинг запретили. Ораторы не имели права выступать. Позвонили в полицейское управление. Рабочие напряженно ждали ответа. Но ответа не последовало. Вместо него на площади появился отряд полиции, а вслед за ним показалось несколько грузовиков — тоже с полицейскими. Они оцепили площадь, примкнули штыки, защелкали затворами ружей. Раздалась команда. Бастующих начали разгонять. Причем взяли с места в карьер, не дали нам разойтись спокойно. Загнали нас под железнодорожный виадук. А проход там узкий, и тысячные толпы людей повалили через железнодорожную насыпь. Или вброд через речку. А тут подоспели новые жандармские подкрепления, бегущих окружили и погнали прямиком, по бездорожью, через три высокие железнодорожные насыпи к шоссе, что ведет из Орловой в Лазы. Жандармы бросались на нас со всех сторон, немилосердно работая прикладами и резиновыми дубинками. Один отряд теснил нас к насыпи. Все бегут — мужчины, женщины и даже дети. Кругом крики, истошные вопли, плач детей, исступленные причитания женщин. Вверх по насыпи карабкались на четвереньках. А когда взобрались, нас встретил другой отряд полицейских. Они обрушились на нас с ружьями и резиновыми дубинками: «Назад!» Погнали нас обратно, на штыки, от которых мы спасались. Женщины совсем пали духом. Они останавливались, подставляли штыкам обнаженную грудь, крича в лицо жандармам: «Колите!..» А те били. Жуткая картина, друзья мои… Вдруг — фью, фью!.. и несколько камней полетело в жандармов. Те стали нажимать еще сильнее. Тут уж о пощаде не могло быть и речи. Ни с той, ни с другой стороны. Нас гнали через пути, к трамвайной линии, к дороге, но и там путь был перекрыт. Мы спотыкались о рельсы, застревали в проволочных заграждениях, поворачивали назад, но куда ни кинься, везде только злобные окрики, ружья, дубинки. Вдруг один за другим несколько выстрелов… потом залпы. Кое-кто упал. Всех охватила паника. Крики раненых, проклятья бегущих, плач женщин и детей — все слилось вместе. Нельзя разобрать ни единого слова. На дороге остались два убитых шахтера. Работница Петрова умерла через три недели в больнице. Сколько всего было раненых, сказать трудно. Легко раненные лечились дома, чтобы не подвергнуться наказанию за участие в запрещенном митинге. Да… чуть не забыл: в одном доме пулей, влетевшей в окно, убило трехмесячного ребенка. Прямо на руках у матери…
Кореска умолк. Он почувствовал, что Павол и Возар, которым не довелось испытать ничего подобного, получили впечатлений больше чем достаточно. Кореска живописал столь ярко, что его гости уяснили себе, где их место, если такое повторится.
Вытащив из кипы одну газету, Кореска разложил ее на столе:
— Прочтите сами, товарищи! Вот как описывали на другой день реформисты… то, что произошло.
Заголовки аршинными буквами над четырьмя столбцами били в глаза:
«На Остравской земле пролилась кровь рабочих! — Москва может быть довольна, она добилась своего! — Пусть пролитая кровь рабочих падет на головы московских подстрекателей. — Большевистские гиены насытились, они спровоцировали кровопролитие!»
Павол и Возар не могли читать дальше, настолько они были подавлены.
Наконец Кореска посмотрел на часы. Было уже поздно.
— Я мог бы рассказать вам еще массу подробностей, — заговорил он несколько спокойнее, — но думаю, на сегодня с вас хватит. Я хочу только ответить Павлу на вопрос, который он мне задал в воскресенье. — Он опять засучил рукав, открыв синеватый, уродливо зарубцевавшийся шрам.
— Это я заработал тогда в Орловой. А реформисты, которые после войны и после переворота были бедны как церковные мыши, ныне возводят миллионные дворцы… для своих хозяев. За что они получили миллионы, Павол? Вероятно, за то, что в нужный момент умеют служить так, как я уже показал вам с помощью цитат из их же собственных газет…
И, сжав кулак, он напряг мускулы своей изуродованной руки.
Кореска никогда не простит им Орловой, нет, никогда…
Они вышли от Корески. Снег скрипел под ногами, и воздух звенел, как металл. Заметно похолодало. Схватило морозом все на улице, схватило и у них в душе. Слова Корески, подобно мощной струе морозного воздуха, ворвались в их сознание. Каждая мысль звучала отчетливо, не оставляя никакой неопределенности, никаких сомнений. Все в мире прочно встало на свои места.
— Какую бы веру я ни исповедовал до сих пор, отныне я могу быть только… большевиком… — подытожил Возар сегодняшний день.
Павол промолчал. Его мозг работал, словно гигантские молоты витковицких цехов, чьи удары он слышал сегодня, услышит и завтра…
