— Что-что? — переспросил Костя.
— Да так, — вздохнул Алексей Иванович, — обобщаю наблюдения.
Костя Сигалаев, стоя на обрывистом берегу, оглядывался по сторонам.
— Далековато зашли, — с беспокойством сказал он, — выбраться бы отсюда подобру-поздорову…
— Подумать только, — горько сказал Заботин, — крупнейший промышленный район, вокруг заводы, фабрики, предприятия, новая жизнь, а посередине — такая дыра.
В это время в нескольких шагах от них, словно из земли, вынырнула из-под речного обрыва странная фигура в накинутом на плечи рогожном мешке. На голове у фигуры был низко надвинутый на глаза войлочный колпак.
— Кто такие? — мрачно спросила фигура.
Это был Фома Крысин.
Вот где скрывался легендарный Фома после возвращения из Польши. Пока милиция искала его в Измайлове и Сокольниках, он благополучно отсиживался среди отбросов и нечистот Преображенской свалки, куда сыщики, очевидно, просто брезговали и заглядывать. Но это были последние дни Фомы на свободе. Через два месяца он повторил нападение на магазин Фуремса, и оно стало последним делом в его затяжной эпопее.
Костя шагнул вперед и на всякий случай загородил собой Заботина — уж очень «неприветливый» вид был у вылезшего из-под обрыва «рогожного куля».
— Это что за галифе? — повторил свой вопрос Фома. — Из лягавых, что ли, милицейские?
— Да никакие мы не милицейские, — поспешил успокоить Крысина Костя, — заводские мы.
— А чего сюда забрели? — усмехнулся Фома. — Заводским тут делать нечего. Здесь «царева дача», здесь только «золотая рота» живет.
— Смотрим, с какого конца вашу «цареву дачу» лучше запалить, — вышел вперед Алексей Иванович. — Запалить и сжечь. А остатки в воду спихнуть, чтобы река унесла.
— Запалить? — ухмыльнулся Фома. — А где шпана будет жить? Шпану обижать нельзя.
— А для нее мы другую дачу найдем, — пообещал Заботин.
— Эх, начальник! — засмеялся Фома. — Не то шьешь. Смотри, как бы тебя самого в реку не спихнули. И поплывешь ногами вперед, прямо в Яузу.
— Ладно, пошли, — взял Костя за руку парторга. — Запалить, сжечь — до этого еще далеко.
Костя хорошо знал нравы обитателей свалки и поэтому торопился быстрее уйти с ее территории.
— Во, во, — шевельнул рогожным кулем на плечах Крысин, — правильно говоришь, парень. Рвите когти отсюдова. Да поскорее.
…На следующий день Заботин позвонил в милицию и попросил прочесать свалку, на которой, по его мнению, обитало слишком много нежелательных элементов.
Милиция, получив сигнал, свалку прочесала. В руки ее попало десятка два беспаспортных бродяг, но Фомы Крысина среди них, естественно, не было — к моменту облавы его и след простыл. Фома, почуяв опасность, ночью вышел со свалки и растаял в темноте.
Через месяц Алексей Иванович Заботин привел на Преображенскую свалку первый заводской субботник. Шли веселой, шумной, пестрой колонной от самого Электрозавода — с песнями, флагами, оркестром. Совсем как на первомайскую или на октябрьскую демонстрацию.
Свалку решено было прикончить в несколько этапов: сначала жечь бумаги, потом деревянное, потом вообще все, что горит.
Десятки костров вспыхнули на берегу Хапиловки. Огонь весело пожирал остатки и отбросы нэпа, разрухи, военного коммунизма и обеих войн — гражданской и первой мировой.
Дым поднимался до неба. Казалось, что в пламени рабочих костров навсегда исчезает все то, что так долго и цепко сопротивлялось новой жизни, мешало молодому времени энергично и быстро двигаться вперед.
…На третью ночь после первого субботника Фома Крысин, обложенный оперативниками в Измайловском лесу, появился на свалке. Он долго не мог найти свою старую нору в обрыве над речным берегом. Все изменилось на свалке — вокруг лежали горы пепла и сажи, горячие головешки то и дело выскакивали из-под ног, обжигая ступни, от дыма слезились глаза, все тлело вокруг, догорало, прощально мерцали угольки некогда так хорошо знакомых Фоме нагромождений старой мебели, из которых всегда можно было вытащить какой-нибудь купеческий или княжеский диван и отдохнуть на нем от непрерывного убегания от милиции.
Зажженные на субботнике костры были уже потушены, но часть пламени (как это всегда бывает в местах скопления плотно спрессованных временем старых вещей) ушла в глубины свалки и там, перебегая неудержимыми искрами с места на место, все дальше и дальше, продолжала «жить», все время расширяясь, двигаясь во все стороны, охватывая языками невидимого огня все новые и новые участки.
Свалка сгорала изнутри. Захваченная многолетними процессами гниения, она давно уже наполовину «сгорела» биологически, разложилась, распалась, расползлась на составные химические части, на тлен и прах. И теперь огонь завершал работу, уже законченную временем, унося в воздух то, что когда-то было материальным выражением вчерашнего мира — предметы, вещи, плоды, одежду, изделия рук человеческих, некогда живые существа.
