Конечно, если бы у них была вторая комната, то Клава, по всей вероятности, уходила бы переодеваться туда. Но этой второй комнаты у них не было, и с самого начала их брака, когда они еще жили у свекра за занавеской, Клава сразу привыкла не стесняться Костю, и он привык к тому, что она всегда раздевалась на ночь за занавеской рядом с ним. Привык к этому и полюбил эти, поначалу вроде бы напряженные и неловкие минуты приобщения к чему-то запретному и тайному, когда на него веяло от раздевающейся рядом жены слабым потом и еще чем-то женским, кружащим голову, путающим мысли, но потом эти минуты в пору их жадной и ненасытной друг другом молодости стали самыми желанными, самыми ожидаемыми, и так это и осталось между ними и с каждым годом становилось все более желанным и ожидаемым для обоих.
Клава сняла кофточку. И Костя, увидев ее полные, чуть покатые белые плечи, сразу испытал знакомое волнение. И первый, легкий, дурманящий туман возник перед ним и, качнувшись, уплыл в сторону.
Клава опустила юбку, перешагнула через нее и повесила на спинку стула. И от этого знакомого, сотни раз виденного движения Костя снова испытал волнение, как в молодости, когда в первые месяцы их жизни вдвоем он все никак не мог насытиться в такие минуты взглядами на фигуру жены.
Клава нагнулась, взялась обеими руками за край комбинации и неожиданно, подняв голову, посмотрела на Костю. Они встретились глазами, и взгляды их были пристальны и напряженны.
Костя никогда бы не смог объяснить себе (да и не пытался делать этого), почему именно это движение так завораживающе действует на него, почти ослепляя его, обрывая все остальные связи со всем, что его окружало.
Наверное, здесь было все: и молодая страсть, и зрелость их чувственных отношений, и, может быть, даже то, что было недоступно его пониманию, а было просто присуще необъяснимой, неизрекаемой его мужской и одновременно человеческой сущности — незримая связь между этим последним движением и рыжими девчонками, сопевшими во сне всего в двух шагах от них.
Она стояла перед мужем, не стесняясь спящих за спиной дочерей (присутствие их даже, наоборот, как-то по-новому волновало Клаву, и это волнение — она чувствовала — передается и Косте). И Костя снова ощутил возвращение того ослепления и дурмана, который на секунду схлынул было с него, и, подняв голову, уже ничего не видя перед собой, двинулся к жене, прижался губами к ее закрытым глазам и начал целовать, целовать, целовать ее лицо, волосы, шею, плечи…
Они лежали на кровати в своей темной четырнадцатиметровой комнатке (забыв о бутылке красного вина, забыв вообще обо всем на свете) и шептали друг другу бессвязные, ничего не значащие, но такие, наверное, прекрасные в это мгновение слова:
— Костенька, рыженький мой, солнышко мое, обними крепче, поцелуй…
— Милая моя… любимая, ненаглядная… золотая…
— Костенька… рыжая головушка…
— Клавушка, Клавушка…
Ночь уносила к звездам их слова, ласки, движения. Костя лежал на правом боку, лицо Клавы было рядом с его лицом, полуоткрытые ее губы тепло дышали в его губы, он ощущал на правой руке легкую тяжесть ее головы. Иногда она брала его руку и целовала ее, и оба они чувствовали, что все, что было до этого мгновения с каждым из них (днем, на работе, с другими людьми), все эго была разорванная на две половины их общая действительность, и только сейчас, вот в эти мгновения, эти две половины начали сближаться в одно единое целое, которое надо соединить, сомкнуть, чтобы восстановить их общую разорванную действительность в ее естественных (как они это ощущали) и нерасторжимых границах.
— Иди ко мне, сладкий мой, — шептала Клава, — иди скорее…
И небо падало на землю, и мир, разомкнутый на две половины — мужчину и женщину — снова становился единым, снова восстанавливался в своем неумирающем естестве, и вечность, накрыв их пологом своей неистребимости, уносила обоих за последний горизонт тайны творения.
— Хочу парня, мальчишку хочу! — шептала Клава. — Дай мне его, Костенька, подари мне его!
И Костя тоже хотел, хотел, чтобы у них родился сын, он обнимал Клаву, шептал ей что-то, жарко обещая мальчишку, парня, и погружался все глубже и глубже в распахнутый настежь плен ее женской щедрости и своего мужского счастья.
— Рыженького мальчишку хочу, Костенька! — шептала Клава. — Такого же, как ты. Вот он! Вот он, мой маленький, мой хороший… Вижу его, вижу! Вот он! Вот он!
Косая, белая молния безмолвно разрезала небо над их головами, над их четырнадцатиметровой комнатушкой, над их бараком, над всей Преображенкой.
Безгласный гром уронил с неба свою освобожденную тяжесть.
И пал на землю дождь, безудержный ливень пробился в леса и озера, и забурлили озера, зазеленели леса, вышли из берегов реки, и новый поток жизни, омывая долины своей стремительной страстью, сметая на своем пути все, что могло помешать будущему, помчался по земле вперед, в далекий океан всеобщего человеческого бытия.
