— Освободи ты меня от себя! Я ведь пальцем тебя не тронул… Христом богом прошу!.. Мне эта путаница ни к чему сейчас… Мне проще надо жить… Жена есть, ребенок будет… Сама знаешь — дома не все ладно… Отец, братья, да и мать тоже. Плохая память о нас у людей, да и не может быть другой… Надо все это переписать, чтобы забыли о нас плохое… Я ведь только на ноги становлюсь… Молотком стучу, деньги есть, но ведь не только в них дело… Вот родится ребенок… Кто отец? Вор Колька Крысин… Не хочу я этого!
— Испугался, Крысин?
—.
— Любви испугался?
— Есть у меня любовь! А на двоих кроить не буду!
— Повидло ты, Крысин, а не мужик. Чего я в тебе только нашла?
— Я, Зина, человеком хочу стать, я отказником был — по полгода в лагере на работу не выходил, в карцерах гнил. А у меня ремесло на руках. Я видишь какой сапожник? Мне отцовскую славу надо перекрыть, чтобы забыли все, что у Кольки-модельера отец был Фома Крысин… Мне на мать узду нужно надеть, фармазонить ее отучить. Мне братьев надо от воровства отбить, я все это отцу вашему обещал…
Хлопнула входная дверь, в комнату вбежала Алена и приложила палец к губам. А я и так не мог вымолвить ни одного слова, оглушенный и пораженный всем услышанным. Детское мое сознание, конечно, не могло еще воспринять всей глубины двух человеческих натур, распахнувшихся передо мной и в своем несоединенном притяжении и нерасторжимом отталкивании. Я просто был оглушен и ошарашен необычностью слов, которых никогда не слышал ни от Зины, ни от Кольки на людях. Мне, наверное, казалось, что в кухне, за стеной, разговаривали не работница фабрики «Освобожденный труд» Зина Сигалаева и не Преображенский сапожник Николай Крысин, а герои из книги Шекспира (принц и принцесса — столько высоких страстей было в их словах), которую я брал читать, ничего не поняв в ней, из папиного шкафа.
— Здорово, сестрица, — раздался в это время в кухне голос Тони Сигалаевой, — ты чего это муженька моего охмуряешь?
— Как же, охмуришь его, — это голос Зины, — он к тебе как банный лист приклеился, в сторону посмотреть боится.
— Тонечка, где ж ты ходила, — это голос Кольки, — я уж и не знал, чего думать.
(Голоса Зины и Николая звучали уже обычно, как всегда.)
— Я Леньку Частухина нигде найти не могла, — шепотом сообщила мне Алена, — ни в квартире у них, ни во дворе. А потом смотрю — Тоня к подъезду идет. Я и побежала вперед нее. Не заходили они сюда? Не заметили тебя?
— Нет, — еле повернулся у меня язык во рту.
— О чем они говорили, когда меня не было? — приблизила ко мне почти вплотную свои округлившиеся от любопытства глаза Алена. — Интересно? Расскажешь?
Я только вздохнул.
Первыми ушли из квартиры Сигалаевых Тоня и Колька-модельер, потом Зина. Я «откупился» от Алены несколькими бессвязными словами, я был слишком взволнован, чтобы разговаривать связно, и поднялся к себе на четвертый этаж.
Дома у нас, как всегда, никого не было. Я открыл, чтобы успокоиться, альбом со своими марками, но экзотические южные страны (пальмы, заливы, хижины туземцев, обезьяны, джунгли, силуэты королей и герцогинь), изображенные на марках, показались мне просто детской чепухой по сравнению с тем, что услышал я несколько минут назад в квартире Сигалаевых.
Я закрыл альбом с марками, засунул его в самый нижний ящик письменного стола, сел на диван и задумался.
Я был, как всегда, один. Мне не с кем было поделиться своим настроением и своими мыслями (с Аленой мне почему-то не захотелось именно в тот день делиться своими мыслями — слишком большое место занимали в них ее родные сестры), и я, углубившись в себя, начал молча разговаривать сам с собой, как я это делал каждый раз, когда что-нибудь из окружающей жизни производило на меня слишком сильное впечатление.
Зина вышла замуж от обиды, подумал я. «На кого?» — прозвучал у меня в ушах вопрос Кольки Крысина. «На жизнь», — прошелестел тихий ответ Зины. Значит, можно быть обиженным на жизнь. Значит, жизнь — не такая уж хорошая штука, если такая красавица, как Зина Сигалаева, выходит замуж за человека, которого не любит, из-за обиды на жизнь.
Ну а Ленька Частухин? Разве он не знал, что жена любит не его, а мужа старшей сестры? Конечно, знал. И знал наверняка еще до свадьбы. И все-таки женился на Зине, без ее любви к себе… Так как же он выдержал эти две свадьбы — и свою, и Кольки Крысина? Как заставлял себя целовать Зину под пьяные крики гостей «горько», если знал, что она не любит его?
Значит, сам Ленька так сильно любит Зину, что ему неважно, любит ли она его или нет? Главное, это то, что он любит ее. Значит, бывают такие свадьбы, когда жених любит невесту, а невеста не любит жениха.
Но как же они потом будут жить вдвоем? Как будут смотреть в глаза друг другу? Разве это возможно?.. Значит, возможно, подумал я, не подозревая, по всей вероятности, что подошел в своих наивных размышлениях к одной из главных тайн человеческих взаимоотношений в браке — к тайне безответной любви одного из супругов к другому.
