Крысин и Лимон сели в «майбах» и выехали за околицу. Деревня уже была привычно взята грузовиками в кольцевое окружение. Установленные на машинах крупнокалиберные пулеметы были повернуты в сторону деревни.
Все больше и больше загоралось домов. Серые дымки сливались в большой и высокий черный столб. Слышался треск мотоциклов, выстрелы, крики. Солдаты зондеркоманды постепенно выходили из подожженной деревни к машинам.
На некоторое время выстрелы прекратились. Стало даже тихо. Слышно было только, как перегрызает пламя бревна изб.
Появился Гюнше. Лицо его было черным от копоти.
— О, черт! — пьяно ругался обер-лейтенант. — Эти славяне ничего не делают организованно. Кто посмел не исполнить мой приказ?
— Что, обер-лейтенант, не по плану ребята людишек кончают? — усмехнулся вылезший из машины Крысин. — Ну, ты уж их извини, сорвалось. Больно упрямый народ здесь оказался. В своих хатах пожелали помереть. Ты их не ругай, они уже к ангелам летят. Это вот мы только все еще возле адских котлов шуруем. Но и до нас очередь дойдет, не сомневайся…
— Ты, Николай, стал нарушать дисциплину, — отряхивал Гюнше с себя гарь, — тебя надо наказывать.
— Накажут, не беспокойся, обязательно накажут. И меня, и всех нас. Бог, он все видит. Мимо бога просто так никто не проскочит.
Иногда из дымовой завесы, окутавшей деревню, выскакивало несколько растрепанных человеческих фигурок, и тогда громко стучал с какого-нибудь грузовика крупнокалиберный пулемет, и фигурки падали одна за другой.
Николай Крысин, открыв дверцу, сидел за рулем «майбаха» и пустыми глазами смотрел через ветровое стекло на исчезающую в огне деревню. За время службы в зондеркоманде он видел много таких картин — исчезновение в пламени людей и домов. Но сегодняшняя, как он чувствовал, почему-то входила в память прочно и надолго. То ли он выпил сегодня слишком много, то ли перестарался с молодухами, которые сейчас сгорали там, в деревне, а может быть, даже уже сгорели и обуглились, то ли ему вообще уже сильно приелась эта проклятая зондерслужба, но только отчетливо и невытравимо врезалась в мысли, сознание, в зрачки глаз исчезающая в огне деревня — охваченные пламенем дома, мечущиеся между ними маленькие черные человеческие фигурки, стук пулеметов… И падают, падают, падают маленькие человеческие фигурки, а над деревней встает огромный черный шлейф дыма — след дьявола, посетившего землю и род человеческий жестоко и непоправимо.
Обер-лейтенант Гюнше вытащил бутылку коньяку, налил полный пластмассовый стакан («Эти русские свиньи научили меня пить коньяк стаканами, — не то жаловался, не то хвастался иногда он. — Вернусь домой и научу пить стаканами шнапс всю Германию») и теперь стоял с этим стаканом, держа его в вытянутой в сторону деревни руке, будто бы чокался с горящими домами и черным шлейфом дыма.
Он залпом выпил коньяк, отшвырнул в сторону стакан и бутылку и еще несколько минут смотрел на пылающую деревню, постепенно кренясь в сторону все больше и больше. Потом повернулся к Лимону и Крысину.
— Какое прекрасное зрелище, не правда ли? — Гюнше был пьян вдребезги, но последний стакан, вздернув нервы до предела, на какое-то мгновение выпрямил его и настолько прояснил обезумевшую от коньяка голову, что обер-лейтенант снова почти правильно заговорил по-русски. — Какое прекрасное зрелище, господа славяне, а?
Он захохотал и уронил голову на грудь. Но тут же вздернулся — прояснение еще действовало.
— Славяне уничтожают славян! — выкрикнул Гюнше зловеще и громко. — Это и есть мой принцип, мое открытие, мое развитие расовой теории фюрера!
Он ткнул пальцем в Крысина и Лимона:
— Вы сейчас уничтожаете этих несчастных мужиков и баб, а потом будете уничтожены и вы! Причем такими же, как вы! А потом и они будут уничтожены, и еще раз они, и еще! Уничтожение уничтожителей! У-нич-то-же-ние у-нич-то-жи-те-лей! Какое открытие! Какая тема для диссертации! Какой гениальный вклад в расовую теорию фюрера!
Гюнше покачнулся и упал. Крысин и Лимон взяли обер-лейтенанта под руки, подтащили к машине и уложили на заднее сиденье «майбаха».
Потом повернулись к деревне.
— Значит, уничтожение уничтожителей, — медленно выговорил незнакомые слова Николай. — Это нас, что ли, он собирается уничтожить?
— А то як же? — не поворачиваясь к нему, пьяно усмехнулся Лимон.
— Значит, за верную службу полезай под гробовую доску…
— Це дило ще треба разжува-аты, — пьяно растягивал слова Лимон, качаясь и держась за крыло машины.
— «Разжуваты»! — передразнил Крысин. — Не понял, к чему дело идет?
— Тикать треба витселя, Мыкола, тикать, — горько понурился Лимон и вдруг заплакал…
Деревня догорала. Уже не слышно было ни криков, ни выстрелов, ни яростного хруста огня, пожирающего кровли домов. Малиново мерцали сгоревшие, но еще не распавшиеся срубы. Ночь поглотила дым. Оставался только запах гари и сажи. Каленый дух истребления тупо веял от гигантского пепелища. Пожарище еще жило, дышало, пульсировало. Багровый отблеск улетевшего в небо огня — свечение невинно загубленных человеческих душ — лежал на низких облаках кумачово и траурно.
