Толкучий рынок «затопил» все пространство между шестью корпусами наших новых домов, он «плескался» в прилегающих улицах и переулках. И наверное, барахолка, со всеми своими спекулянтскими сделками, темными делами и махинациями, со всеми своими выползшими изо всех углов тенями прошлого, напоминала старожилам наших домов ушедшую в прошлое и неожиданно снова вернувшуюся и ожившую Преображенскую свалку.
Война и первый послевоенный год как бы стихийно и непроизвольно отодвинули Преображенку на двадцать лет назад, в нэп, и замаячили на ее перекрестках, казалось бы, давно уже забытые здесь, растаявшие в дымке минувшего времени (но, как выяснилось, живучие) силуэты подпольных дельцов и мелких купчиков. И забурлили вокруг древнего монастыря допотопные копеечные страсти, поднялась со дна, ушедшая за годы пятилеток глубоко под воду, кулацкая торговая «Атлантида», зашелестели волны тряпок и трофейного барахла, приливы и отливы временного, потного, липкого и подлого скоробогатства.
Между шестью новыми белыми корпусами напротив Преображенского рынка зашелестели призраками прошлых лет «метели» денежных ассигнаций, «запахло» на сквере на берегу Хапиловки «нечистотами» барышей, поперли наверх миазмы некогда сожженной здесь и погребенной в земле гигантской помойки.
И от этого Преображенская барахолка действительно была похожа иногда в дни своей наивысшей активности, когда вулкан низменных проявлений человеческой природы выбрасывал на поверхность особенно зловонные куски «рублевой» лавы, на ожившую Преображенскую свалку, на восставшую из недр десятилетий одну из главных городских помоек двадцатых годов.
А старший сын Фомы Крысина Николай Фомич Крысин и «Суворов», давший Кольке новое прозвище Буфет, познакомились вот при каких обстоятельствах.
Однажды Колька с женой Тоней Сигалаевой шел по Преображенскому рынку вдоль овощных рядов. И вдруг увидел, что навстречу ему движется весьма красочная фигура: черные брюки-клеш, суконная рубаха, из-под выреза на груди которой виднелись полоски тельняшки, на голове фуражка с черным лакированным козырьком. Рябое лицо фигуры было похоже на перезрелый помидор. На шее висела нищенская холщовая торба.
Фигура останавливалась около каждого торгующего за прилавком человека, брала с прилавка то яблоко, то луковицу, то картофелину, то морковку и, бросая все это в свою торбу, каждый раз приговаривала:
— С одной морковки не обедняешь, а мне — на пропитание.
И все стоявшие в белых фартуках за прилавком продавцы овощей сочувственно и одновременно заискивающе улыбались воинственному «нищему», нисколько не протестуя против активно осуществляемых им поборов. Чувствовалось, что это нахальное взимание дани всем давно уже знакомо и всеми негласно одобряется.
Но один из овощных торговцев — очевидно, из новеньких, не успевший еще ничего узнать о молчаливо соблюдаемой «церемонии», возмутился.
— Это что за Мамай такой? — громко спросил он у соседей по прилавку. — Налог, что ли, собирает? Кто ему право дал?
«Суворов» (это был он) откинул на спину свою холщовую сумку и, не сказав ни слова, быстро перевернул стоявшие перед новеньким его весы с яблоками. Яблоки покатились по земле.
— Ты чего делаешь, хулиган? — яростно закричал новенький, выскакивая из-за прилавка. — Ты чего товар портишь?
Он замахнулся было на «Суворова», но тот ловко пригнулся, схватил овощного торговца за лацкан пиджака, дернул на себя и ударил новенького головой прямо в нос.
Торговец зашатался и пустил кровавую соплю.
— Ишшо дать? — грубым голосом деловито поинтересовался «Суворов».
— Н-нет, н-не н-надо, — испуганно поднял руки к лицу новенький.
Он сразу все понял — и почему безропотно молчали соседи по прилавку, и почему так уверенно собирал «плоды» к себе в сумку «Мамай» в матросских клешах. И проникся к нему навсегда трепетным уважением.
— Ну, гляди, больше не рыпайся, — грозно сказал «Суворов» и двинулся дальше вдоль овощных рядов, продавцы которых вытягивались перед ним, как солдаты перед генералом, по стойке «смирно».
— Вот это да! — восхищенно сказал Колька Крысин, глядя вслед «Суворову». — Орел!
— Его тут все боятся, — объяснила Тоня Сигалаева, — он два раза по рядам пройдет и полную сумку с картошкой и яблоками домой несет. Никогда копейки не платит.
— А в мясном павильоне чем берет? — улыбнулся Колька. — Курями или бараниной?
— Он мяса не ест, — сказала Тоня.
— Вегетарианец, значит?! — захохотал Колька.
— Ты не смейся, — сказала Тоня. — Он если у кого два раза картошку или яблоко возьмет, так этот человек за ним как за каменной стеной. Смело может торговать, ничего не бояться. «Суворов» у кого берет, тех в обиду не дает.
— Так-так, — прищурился Колька, — интересно, очень интересно.
