«И чего я здесь с ними сижу? — подумал Николай Крысин. — Кто я, и кто они? Их жизнь наверх вынесла, а меня вниз сбросила. О чем у нас разговор может быть?.. А зачем тогда пришел?.. Родственники, беспокойство проявляют. Вот они, родственники, все и раскопают. Теперь не отвяжутся. От таких родственников, как Сигалаевы, от пролетарских этих генералов, прежде всего беды себе и жди. Они цепкие, сволочи. Вон как устроились — все в районе их знают, все они могут. Хозяева… Да, рвать надо с Преображенки, это уже ясно. Кончилась твоя спокойная жизнь, Крысин. Пощипал ты барыг по мелочи, сколько мог, покормили они тебя, попоили — пора и честь знать… Помнишь, о чем думал в саду в госпитале, когда получил чистые документы? Пришло время тот вариант пускать в ход. И поскорее, поскорее! Надо только хороший куш взять, чтобы не стесняться на первых порах в расходах. Денег надо будет много… Торопись, Коля, торопись — поздно будет. А то, может, щипнуть еще раз всех барыг сразу — до последней, а? Ведь нет же еще никакой опасности… Надо только этих двоих, тещу и тестя, успокоить, запудрить им мозги, чтобы не обращались никуда, чтобы не приставали некоторое время».
— Ладно! — тряхнул Николай головой. — Уговорили вы меня. Завязываю. Что было, то прошло. Действительно, надо жизнь менять. Побаловался немного, и хватит. Самому иногда противно.
Костя Сигалаев сходил за бутылкой и стаканами. Разлили вино и выпили за близкие перемены в жизни Николая Крысина.
Зять ушел.
— А он чего-то испугался, — задумчиво произнес Костя. — Видала, как глаз у него ворохнулся, когда я про головешки сказал? Или мне показалось?
— Тебя испугался, — подтвердила Клава. — Кто он есть? Да никто. Пыль на мостовой. А за тобой весь район стоит. Ты власть.
— Это верно, — не без самодовольства согласился Костя. — Мы, Сигалаевы, на Преображенке спуску никому не давали. Нашу руку здесь знают.
А Николай Крысин, возвращаясь к себе на «вшивый двор», думал о том, что сегодня впервые за много дней так остро ощутил он всю ненадежность своей жизни. Тайна его могла быть открыта в любую минуту. И кто ему дал почувствовать это? Тесть, обыкновенный работяга. Не совсем, конечно, обыкновенный. Мужик он матерый, что и говорить. И теща рядом с ним окрепла. Какую силу оба заимели на Преображенке, а? Чуть прижали, и потекло из тебя… А он-то, Крысин, думал, что он здесь главный. Значит, конец барахолке, уходить надо с нее. Значит, не барахолка, а что-то другое становится главным на Преображенке. Все правильно, нужно отваливать… Но время еще есть. Есть или нет?.. И есть, и нет.
Николай Фомич Крысин и рябой человек по кличке «Суворов», как всегда, выпивали и закусывали с утра у стойки коммерческого буфета в ресторане «Звездочка» на Преображенской площади. Давно уже на «Суворове» не было его экзотического наряда (брюки-клеш, полосатый тельник, суконная рубаха). «Суворов» был облачен в приличный черный костюм, делавший его похожим на провинциального педагога средних лет, приехавшего в столицу на учительский съезд.
Еще более элегантно смотрелся Николай Фомич Крысин. Он был одет в светло-коричневую в белую полоску приталенную пиджачную тройку (через жилетку тянулась цепочка от карманных часов), в крепкие австрийские вишневого цвета ботинки на толстой микропористой подошве, только еще начинавшей тогда входить в моду, а на голове у Кольки Буфета была нахлобучена зеленая тирольская шляпа (эти ядовито-зеленые шляпы тоже начинали широко входить в моду в послевоенной Москве).
Как всегда, буфетчик Силыч то и дело подливал Николаю Фомичу в стакан красное вино и вел со своими постоянными утренними клиентами содержательный разговор о новостях экономической жизни на Преображенской барахолке (цены, товары, спрос, предложения), вспоминал давние нэпманские времена, когда солидный коммерческий человек на Преображенке был окружен всеобщим почетом и уважением, но именно сегодня Колька Крысин не был расположен к неопределенному светскому разговору с буфетчиком. Мысли его целиком были сосредоточены на увиденном вчера в кинотеатре «Орион» трофейном американском фильме, повествующем о романтической и печальной судьбе знаменитого американского гангстера Диллинджера, обожавшего культурные и деликатные ограбления многочисленных заокеанских финансовых учреждений и совершенно не выносившего болезненной реакции американской полиции на эти его невинные развлечения, когда после очередного дела несколько полицейских машин обязательно бросались вдогонку за его большим черным автомобилем, непрерывно «жаля» его выстрелами из пистолетов и автоматов.
