Последний раз кормила я своего ребенка. И он, будто предчувствуя это, жадно сосал, а когда я пыталась отнять его от груди — заливался слезами. Так было мне горько, но решения своего я не изменила. Вдруг из самых далеких уголков памяти всплыла фраза: «Из тысячи плохих дней один непременно бывает хорошим. Мы расстаемся навсегда, но я надеюсь, что когда-нибудь, когда ты будешь счастлива, ты вспомнишь хоть раз наш с тобой счастливый день!» Чьи же это слова? Только теперь я поняла их истинный смысл. Наконец я вспомнила, что это сказал Чжао. Я презирала его тогда за то, что у него нет мужества!
Я с тоской взглянула на ребенка и осторожно положила его на кровать. Потом склонилась над ним, нежно поцеловала и, медленно выпрямившись, прижала руки к груди. Вдруг я вспомнила, что еще не дала ему имени! «Маленький Чжао, я назову его — маленький Чжао!» — вырвалось у меня со вздохом.
Почему бы не назвать его так? Ведь это имя напоминает мне об одной из страниц моей жизни. Прав был Чжао, когда говорил, что из тысячи дней всегда бывает один хороший. За год нашего знакомства мы знали много печальных дней, но один все же был счастливым. Увы! Этот день невозможно вернуть. Да, я никогда больше не увижу моего ребенка.
Я еще раз взглянула на маленького Чжао, взяла узелок, который заранее приготовила, и вышла из палаты. Во дворе я столкнулась с медсестрой, ничего не сказала ей, только кивнула, указала пальцем на свою палату и выбежала со двора. В эту минуту я навсегда потеряла своего ребенка!
Кажется, будто все это произошло лишь вчера.
Я задолжала больнице более двухсот юаней, но оставила им сына. Неужели мой маленький Чжао не стоит этих денег? Представляю, как меня ругали там: и низкой женщиной, и бессердечной матерью. Низкая женщина — я? Нет, тысячу раз нет! Бессердечная мать? Только я могу так думать о себе, но люди не имеют на это никакого права!
Я не похожа на других женщин, но знаю, что я такая же мать, как другие!
Я могла, разумеется, прибегнуть и к испытанному способу. Написать длинное слезное письмо и спрятать его на груди у ребенка. Можно было сочинить целую историю.
Я, мол, беженка из дальних мест, растеряла всех родных. И вот сейчас отрываю от себя кусочек своей плоти и отправляюсь в дальний путь на поиски мужа. Меня ждут переходы через горы и пропасти. Брать с собой ребенка — значит увеличивать и без того огромные трудности. Мне остается лишь одно: просить позаботиться о нем — месяца три, самое большее — полгода. К тому времени я раздобуду денег и приеду за ним. И все в таком духе. В общем, я могла оправдаться перед людьми и в то же время развязать себе руки. Но с какой стати я должна была превращать трагедию в пошлую мелодраму? И потом, чем могла я подкрепить свои обещания? Задолжать людям деньги, бросить собственного ребенка да еще сохранить о себе хорошее мнение было бы поистине «благородно», но я не пала еще так низко!
Если бы какой-нибудь добрый человек воспитал маленького Чжао и, когда он вырастет, показал бы ему это лживое письмо, мой сын поверил бы, что я — святая, непорочная женщина. Смешно! Правда? Бросить ребенка на произвол судьбы и стремиться занять в его неискушенном сердце какое-то место! Есть такие «герои», но я еще не до конца потеряла совесть.
Даже если бы у меня появилась возможность взять сына к себе, я все равно не смогла бы как следует воспитать его, потому что не знаю, смогу ли порвать с ненавистной мне средой. А допустить, чтобы сын видел, как я веду двойную игру, было бы преступлением.
Но главное то, что я еще не рассчиталась с моими заклятыми врагами, всеми этими подлецами и негодяями. А для этого я должна быть совершенно свободна.
Теперь я наконец поняла, кому должна мстить!
Вчера была годовщина вторжения японских войск в Маньчжурию[37]. С самого утра получила приказ отправиться в район Е. Мне было сказано, за кого я должна себя выдавать там. В мою задачу входило: во-первых, взять на заметку самых активных, во-вторых, выяснить, как они между собой связаны, и, наконец, установить за кем-нибудь из них слежку.
Туда же направили Жун, разумеется, не предупредив меня, но эта дура, не помня себя от радости, так вызывающе взглянула на меня и так нагло ухмыльнулась, что я сразу обо всем догадалась и тут же попыталась ее «прощупать».
— Знаешь, Жун, дружба дружбой, а служба службой, давай не будем ссориться.
От изумления Жун не сразу нашлась что ответить. А я продолжала:
— И потом, если говорить о наших личных отношениях, то я перед тобой совсем не виновата, ты сама была не права в тот день.
Жун изменилась в лице, но все же с улыбкой ответила:
— О чем это ты? Ничего не понимаю! — и моментально скрылась в управлении.
Это подтвердило мои догадки. Не зря она так нагло посмотрела на меня.
