— Тише, дитя мое, — сказала она, — не надо будить отца.
И мы заговорили шепотом. Я заметила, что мама сильно взволнована: смотрит на меня испытующе, хочет добиться какого-то признания, а я решила ничего не говорить, во всяком случае, пока не проснется отец.
— Дитя мое, отчего ты плакала?
— Не знаю, мама.
— Ты здорова?
— Да, мамочка, только иногда голова болит.
Мама сидела, опершись рукой о кровать; я придвинулась поближе и положила голову к ней на грудь.
— Мама, — спрашиваю я. — Почему у тебя так стучит сердце?
— От страха, доченька.
— Тебе тоже ночью страшно?
— И днем и ночью, мне всегда страшно.
— Чего же ты боишься?
— За тебя боюсь…
— За меня?
Мама не отвечает, но я чувствую на своей щеке ее слезу, теплую слезу.
— Ты плачешь, мамочка?
Слезы падают все чаще и чаще.
«Ничего не скажу», — укрепляюсь я в своем решении.
Минуту спустя мама неожиданно спрашивает;
— Не наплела ли тебе чего-нибудь Ривка?
— О чем, мама?
— О твоем женихе.
— Разве она знает моего жениха?
— Если бы знала, не говорила бы; в городе болтают… Сама знаешь, из зависти… Человек богатый, разрешает себе на старости лет взять в жены девушку, вот и говорят; конечно… Может, ты слышала от кого-нибудь, что он замучил свою последнюю жену?
Я спокойно отвечаю, что слышала, но от кого не помню.
— От Ривки, конечно, чтоб ей рот на сторону свернуло! — возмущается мама.
— Отчего же его жена так внезапно умерла? — спрашиваю я.
— Как отчего? У нее был порок сердца…
— Ну и что же? Разве от порока сердца умирают?
— Еще бы…
Меня будто по голове ударили чем-то тяжелым…
.....................................................
Я стала шелковой — повсюду меня расхваливали; отец и мать не могли понять моего поведения, портной тем более. Я ни о чем не просила, во всем полагалась на маму. Меня не интересовали ни выбор нарядов, ни материя, ни покрой. Что мама хотела, то и делала.
Ривка от возмущения хваталась за голову: «Как можно в делах моды полагаться на мать, старозаветную женщину! Нигде в субботу не сможешь показаться — ни в синагоге, ни на улице! Ты сама себя режешь!» Я подумала, что зарезана уже давно. И спокойно ждала субботы после тишебова[49] когда жених должен был прийти на кидуш…
Потом состоится оглашение, потом свадьба.
Отцу и в самом деле лучше. Иногда он выходит на улицу, интересуется зерном. Говорить с женихом о займе, как он собирался, отец считает преждевременным. Вот после тишебова он пригласит жениха еще и на проводы субботы и тогда забросит словечко.
Раз дела пошли так хорошо, можно и с лекарем рассчитаться; правда, мы пользуемся у него кредитом, денег он не требует и подручного не посылает — приходит сам, но хватит, пора этому положить конец! Как рассчитались с лекарем, не знаю, посыльным был Авремл, который по пути в хедер должен был занести ему несколько злотых.
Позже к нам вдруг явился подручный лекаря…
— В чем дело? Мало заплатили? — встретил его отец.
— Нет, реб Иегуда, я пришел попрощаться.
— Со мной? — удивился отец.
Когда молодой лекарь появился на пороге, я опустилась на первый попавшийся стул, но слова отца заставили меня вскочить на ноги. В голове пронеслось: я обязана защитить молодого человека, не дать в обиду; однако до этого дело не дошло.
— Я бывал у вас, — сказал подручный своим мягким, печальным голосом, который проникал мне прямо в душу, — теперь я уезжаю, навсегда… Вот я и подумал…
— Ну-ну, садись, молодой человек, — уже более благосклонно сказал отец. — Очень хорошо с твоей стороны, что ты меня вспомнил… Садись… Доченька, — повернулся он ко мне, — надо ему что-нибудь дать.
Подручный лекаря сразу встал. Он был бледен, у него дрожали губы и горели глаза, но через мгновение его лицо стало по-прежнему грустным.
— Нет, реб Иегуда, мне ничего не надо, благодарю вас, будьте здоровы!
Он никому не протянул руки, а на меня едва взглянул.
В этом взгляде я почувствовала осуждение. Мне казалось, что он в чем-то обвиняет меня, что он мне никогда не простит, чего именно не простит, я и сама толком не знала.
Я снова потеряла сознание.
— Третий раз, — сказала мама.
— Ничего, в ее годы бывает… — ответил отец. — Но если, упаси бог, узнает реб Зайнвеле, он вернет брачный контракт! Хватит с него и той хворой…
Но я оказалась здоровой.
Потеряла сознание я еще один-единственный раз за золотистым куриным бульоном, когда впервые увидела жениха вблизи.
Только один раз.
Даже вчера, когда лекарь, каждый месяц являющийся обрезать «моему реб Зайнвлу» ногти, которые врастают у него в пальцы, уходя, спросил меня, помню ли я его подручного, и рассказал, что он умер в варшавской больнице, — я не упала в обморок. У меня выкатилась одна-единственная слеза. Я бы ее и не заметила, но лекарю она пришлась по душе.
— Вы добрая, — сказал он, и только тогда я почувствовала на щеке слезу.
Вот и все.
Я здорова. Уже пять лет живу с реб Зайнвлом.
Как живу — расскажу, может быть, в другой раз.
