Хаим-Борух, муж Соре-Ривки, был пламенным хасидом еще тогда, когда ее отец, богобоязненный еврей, привез его как жениха для своей дочери из-под Люблина.
Что Хаим-Борух — сокровище, благословение божье, с первого взгляда видно было; если ускорить пришествие мессии ему и не под силу, то нацедить вино из стены он может запросто!
Уж такой был человек…
В глубоких, с черными кругами, глазах всегда трепетал затаенный огонек, словно кто-то ходит со свечой по темной комнате.
Бледное лицо его чуть что покрывалось румянцем — такая тонкая у него была кожа.
На виске всегда билась жилка.
Простой юзефовский кушак этот человек мог обернуть вокруг себя десять раз, а то и больше. Само собой разумеется, что Хаим-Борух не просто изучал священные книги; он докапывался до самого существа, с головой погружался в кабалу.
С рабби, долгих лет ему, они просиживали часами, не обмениваясь ни словом, только глазами объяснялись. Ну, можно ли с таким говорить о заработке?
Почему же в синагоге его звали «Соре-Ривкин Хаим-Борух», а то и просто «муж Соре-Ривки»? Почему все знания Хаим-Боруха оставались в зависимости от горшка гороха и нескольких пачек дрожжей, которыми торговала его жена, — никак не понять.
Да и Соре-Ривку это сильно огорчало.
Она, конечно, почитала за честь, что Хаим-Боруха всегда упоминают рядом с ней, но вместе с тем боялась, как бы положенная ей на том свете доля счастья не была, таким образом, исчерпана.
Довольно часто, по нескольку раз в неделю, приходила она со своим горшком гороха в синагогу.
— Хаим-Борух, — кричали ешиботники[50], — твоя кормилица пришла!
Хаим-Борух, конечно, слышал, как она поднимается по лестнице, недаром он уткнулся носом в Зогар. Над пюпитром вздрагивает только засаленный, покрытый перьями кончик ермолки. Соре-Ривка старается даже на ермолку не смотреть. Она вообще не глядит в сторону мужа, дабы глаза ее не насытились прежде времени божьей благодатью, которая на нем. «Лучше там, — думает она, — там, на том свете!» Сердце у нее, однако, согрето счастьем.
Из синагоги она выходит как будто выше ростом, стройнее, с просветленным, радостным взглядом. Никто не скажет, что ей двадцать с лишним лет — на лбу ни морщинки, лицо милое, разрумянившееся, словно у невесты под венцом.
Именно это огорчает Соре-Ривку, больше всего заставляет ее призадуматься.
Для того света ничего не остается, сокрушается она. Она придет туда голая, как ощипанная птица: никаких добродетелей! И какие такие у нее заслуги? Вертится на улице с горшком гороха да разносит по нескольким домам дрожжи между одним четвергом и другим. А что она, собственно, делает для мужа?
Пока отец, мир праху его, жил, колесо вертелось: и кров был, и еды хватало — рай да и только. А теперь? Врагу не пожелаешь…
Приданое уплыло, домишко продан…
Утром уха без рыбы — картошка с водой; вечером — похлебка с черствым бубликом!
Вот и все его удовольствия!
Семь лет прошло, как поженились, а она ему даже нового кафтана не справила.
От пасхи до пасхи — шапка да пара сапог, вот и все.
Каждую пятницу она подает ему чистую рубаху. И то сказать — рубаха! Паутина!
Из-за этих рубах ей пришлось надеть очки: сколько ни штопай, все без толку…
«Господи, если на том свете, — думает Соре-Ривка, — на одну чашу весов положить хотя бы одну буковку из его книг, а на другую чашу все похлебки, которые я ему когда-либо приготовила, и мои глаза в придачу, что перевесит?»
Правда, завязанное узлом на этом свете, и на том не распутать. Соре-Ривка знает, что не так-то легко отделить мужа от жены. А он, Хаим-Борух, разве допустит? Такой золотой человек! Она разве не видит, как ему хочется, чтоб она поела вместе с ним? Смешно, не станет же он ей это говорить, глазами зовет. А если она делает вид, что ничего не замечает, муж начинает бормотать, как во время тихой молитвы… Нет, Хаим-Борух не допустит, он не согласится сидеть в кресле среди праведников и праотцев в то время, как она будет скитаться по пустынным лесам, между небом и землей.
Но что толку? Все равно ей будет неловко смотреть праматерям в глаза; она просто сгорит от стыда.
Потом… у нее нет детей. А годы проходят, время бежит…
Семь лет они уже вместе. По закону еще три года и — развод[51].
Разве она посмеет мужу слово сказать?
Другая будет, в раю скамейкой под его ногами, а ей придется бог знает с кем, с каким-нибудь портняжкой мучиться в аду.
Ну и что же, чем она заслужила лучшего?
Нередко ей во сне является портной или сапожник, и она заливается слезами.
Хаим-Борух просыпается испуганный.
Ночью, в темноте, он иногда разговаривает с ней, спрашивает, что случилось?
— Ничего! — отвечает она.
Соре-Ривка плачет, молит бога ниспослать ей удачу в торговле горохом и дрожжами.
А он, Хаим-Борух, и в самом деле был золотым человеком.
«Глупая женщина, — думал он, — что ее тревожит! Надо бы все-таки позаботиться, чтоб она побольше зарабатывала. Может быть, она бы тогда разрешила себе хоть есть досыта».
Хаим-Борух стал рыться в своих фолиантах, но, как водится, именно то, что ищешь, ни за что не найдешь. На многие вопросы ответы появляются внезапно, когда их совсем не ждешь.
