— Бросьте! — быстро сказал он. — До каких пор мне это слушать? Мне уже под тридцать, я на всякое насмотрелся, многое обдумал. А мне все твердят: мы молод, еще слишком молод!
— Чем дольше продолжается молодость, тем лучше, — заметил я.
— Спасибо за благосклонность. — Он наморщил нос, углы губ задорно приподнялись, — Не выношу этого похлопывания по плечу. Я не виноват, что опоздал родиться. И вечно напоминать мне об этом глупо!
Я невольно рассмеялся его запальчивости. В ней было столько молодости!
— При чем тут благосклонность! Это я из зависти говорю!
— Не виляйте. Я отлично все понимаю: вы снисходительно похлопываете нас по плечу, смотрите сверху вниз, даже когда утверждаете, что завидуете нам. Словно быть старым — это какая-то заслуга!
Я даже смутился.
— Я не о вас, о товарище Козме, — поспешил успокоить меня рыжий. — Он прокурор, член бюро областного комитета партии, у него тяжелая работа, и он честно делает свое дело. Он честный партиец. Но в некоторых вопросах он — как бы вам это сказать? — консервативен. Странный человек, иногда просто диву даешься! Все хочет понять и в то же время хочет быть выше других, посмеиваться иронически. И именно в этом сказывается его отсталость.
— Я не понял.
— В чем же вы видите его отсталость?
— В этой самой иронической улыбке. В том, что он боится риска: чуть что — начинает бояться за себя. До чего смешно выглядит это его восстановление духовных сил, эта его душевная гигиена! В действительности тут никакой гигиены нет. Черта лысого! Просто у товарища брюшко выросло, брюшко его беспокоит, он боится атеросклероза, вот в чем штука! Дома у него множество литературы об инфарктах, да, да! Ему около сорока, а он уже с мыслью о смерти носится. Разве это не отсталость?
— Может, у него есть на это причины?
— Да бросьте! Он здоров как бык!
Я напомнил ему о судьбе многих старых революционеров, русских и наших. Целое поколение революционеров, за сравнительно редкими исключениями, не дожило до преклонных лет.
— Ну и что же? — сказал он. — Сгорели на работе. Зачем нужна старость? Зачем мне влачить жалкое существование? Ведь если я думаю только о себе или преимущественно о себе, то это уже не жизнь, а прозябание. Зачем это?
Мне снова захотелось сказать ему: «Вы слишком молоды». Но я ничего не сказал; в некоторых важных, краеугольных вопросах никакие слова не могут убедить, убеждает лишь опыт.
— Вы совершенно правы, — ответил я.
— Вы тоже так считаете? Для меня это логично, естественно. Вы, конечно, опять подумали, что я слишком молод. Мол, жизнь его научит! Но, поверьте, дело тут не в моей молодости, это мое давнишнее, неискоренимое убеждение. Никогда я не стану другим и не желаю быть другим! Не думайте, что это упрямство или глупая заносчивость. Я прекрасно вижу, как люди пытаются сгладить острые углы, это от них я слышу наставления вроде: «Будь снисходителен!» А я отвечаю: «Не буду!» Я уже насмотрелся на снисходительность, видел, куда в конце концов она заводит. Одна уступка влечет за собой другую и третью, пока человек не оказывается в этаком уютненьком мещанском болоте. Нет! Я таким не стану!
Парень решительным движением откинул голову, и его рыжий чуб взметнулся вверх. Он воинственно выпятил подбородок, в упор, вызывающе глядя на меня. «Вы что, не верите? — прочитал я в его взгляде. — Вы должны мне верить! Вы должны понять, что это моя самая сокровенная правда и что я от нее никогда не отступлюсь». И я поверил ему!
Парень понял это по моему взгляду. Он перевел дух, потом схватил с земли еловую шишку и с силой швырнул ее в воду. Послышался всплеск. Все-таки он был еще слишком молод, удивительно молод!
Вскочив на ноги — ему положительно не сиделось на месте! — он стал пристально вглядываться в ту сторону, откуда должен был появиться его приятель. Но никого не было видно. Тишина в долине нагоняла скуку. Рассердившись, парень снова опустился на землю.
— Сиди тут, как индийский йог! — воскликнул он. — До самого вечера. Ну, положим, не до самого! Ждать! Вот уж не люблю ждать! Безобразие! Не желаю ждать!
— И что же? Что вы можете сделать? — спросил я.
— Как что? Сяду на мотоцикл и уеду от него. У меня куча работы, — он снова встал и направился вверх по течению ручья. Вскоре он исчез в зарослях. Оттуда донесся его крик: «Ого-го-го!» Но ему отвечало лишь эхо. Через минуту он вернулся совсем мрачный.
— Нет его нигде.
И обиженный взгляд парня спрашивал: «Ну что мне теперь делать?»
Я посоветовал:
— Сядьте да подумайте о своей работе. Вот вы и проделаете ее дважды. И, быть может, выполните ее лучше.
— Если бы я мог! Я не могу думать о том, чего не вижу. Вот когда потрогаешь что-либо своими руками, всмотришься — совсем другое дело, вещь начинает существовать по-настоящему. И факты тоже. Только факты! Все остальное — дымовая завеса, прикрывающая реальные очертания предметов. Так ведь?
— Не совсем. Практика без теории…
