— Почему же беспощадным? И вы тоже извращаете мои слова? Надо быть строгим. Строгость вовсе не означает беспощадность. Надо быть строгим и принципиальным. Что такое сочувствие и что такое проникновение в душу? Где тут границы? Сочувствие нельзя взять в руки, оно… словно студень… При чем же тут воспитание масс? А ведь мы говорим именно о воспитании масс, если не ошибаюсь?
— Совершенно справедливо, — подтвердил я.
— Ну да, мы не о пустяках говорим. В воспитание масс надо внести порядок, бороться с субъективными настроениями в этом вопросе.
— Вот-вот, — насмешливо хмыкнул прокурор. — Субъективные настроения в этом вопросе. Отмести…
— А что это такое? Что это такое, товарищ Козма? Это чистый субъективизм, чистый произвол. Спасу, мол, такого-то, он мне симпатичен, у него, видите ли, глаза как незабудки или, во всяком случае, сложная душа. А скольких ты не спасешь? Скольких ты даже не попытаешься спасти? Это кустарщина, это просто беспринципный принцип! Глупости!
Рыжий прихлопывал в такт своим словам ладонью по камню, на котором сидел, словно подтверждая свою мысль: так, так, так!
Прокурор сохранял спокойствие. Он был даже чересчур вежлив.
— Массы состоят из людей, товарищ секретарь, из отдельных людей. Воспитание — дело индивидуальное. Чем скорее это поймет товарищ секретарь, тем для него будет лучше.
Рыжий не заметил скрытой иронии прокурора. Он заинтересовался вопросом, углубился в него. Он и в самом деле был увлекающимся парнем, его не занимало, как кончится словесный поединок, ему непременно требовалось добраться до истины.
— Нет и нет, — сказал он упрямо. — Это анархия. Этим ты только вносишь беспорядок в наши ряды. Есть всеобщие принципы, которые должны победить: коллективизм, дружба, самопожертвование, чувство локтя…
— И так далее, и тому подобное, — нетерпеливо перебил прокурор. — Он поучает! Будто я всего этого не знаю. Цель у нас общая, цель едина. Но пути к ней индивидуальны. Вот что я тебе втолковываю, вот о чем говорю! А ты не желаешь принимать: полюбился тебе мундир! Раз, два! Налево кругом!
— Брось ты с этим мундиром!
— Нет, не брошу! В воспитании тебе никакой мундир не поможет.
— Иди к черту! Помолчал бы лучше.
— А вы не попусту ругаетесь? — спросил я.
Оба стихли. И смутились.
— В самом деле, — сказал рыжий, — словно малые ребята. — Он вздохнул совсем по-мальчишески. — И всегда так у нас получается. О чем ни заговорим, через минуту уже сцепились. Почему бы это?
— Потому что сама жизнь многообразна, — ответил прокурор. — Потому что ее не острижешь… — он осекся. Видимо, он хотел сказать: не острижешь под одну гребенку, но побоялся нарушить мир. — Эх, братец, — произнес он, похлопав рыжего по плечу, — эх, милый мой юноша, если бы ты только знал…
— Что знал?
— Ага, снова ощетинился! Почему ты вечно щетинишься? Точно все тебе зла желают. А я вот что хотел тебе сказать: эх, если бы ты знал, как я уважаю твою честность! Как люблю твою прямолинейность! Вот что я хотел тебе сказать, а ты сразу и на дыбы. Почему ты всегда ощетиниваешься? Неужели это мы вас так воспитали?
Рыжий промолчал.
— Не сердись, — продолжал прокурор, — но это никуда не годится. Как ты собираешься воспитывать людей, если подозреваешь их в дурных умыслах? Ведь это дело принципиальное. Подозрение бросает вокруг тебя тень. Оно уменьшает круг радости, человеческой радости. Где подозрительность, там нет ни радости, ни душевного спокойствия. Моя подозрительность — это вроде как профессиональная обязанность. И я, ей-богу, борюсь с ней. Иначе как бы я мог жить? Человек — чудесное создание, он всемогущ, честен, силен, непримирим. А все остальное — наносное, и эти наслоения нужно снимать без всякой жалости, так я считаю. Но самое главное — исходить из здоровых принципов. Такие-то дела, братец.
— Человек, — слабо возразил рыжий, — это слишком неопределенно. Какая это категория?
Прокурор выпучил глаза и опять побагровел.
— Коммунистическая! — крикнул он. — Коммунистическая категория! Будущее — для всех людей. Мы строим новое общество для всех людей. Для всех! Для всех! И если найдем на Марсе или где-то там еще какие-нибудь живые существа, подобные нам, будем строить и для них. Не понимаешь? Для всех — и в этом вся сила будущего, вся вера в будущее. Не понимаешь?
— Понимаю, — ответил рыжий. — Чего же тут не понимать!
Прокурор вздохнул и вытер со лба пот.
— Тебе после утренней зарядки еще кое-что не помешало бы — ты ведь делаешь утром зарядку, да? Тебя видели из моего окна и сказали: районному секретарю Союза молодежи вроде не пристало. А я с тех пор тебя полюбил. Вот если бы ты после физкультурной зарядки занялся еще одной — нравственной. Скажем так: не хочу быть сильным, хочу быть самым лучшим. Хочу, чтобы меня любили, хочу любить сам. Хочу доверять, хочу чтобы мне доверяли. Моя честь, мои принципы принадлежат будущему. Моя гордость — да что там, растопчу свою гордость, во имя будущего растопчу ее! Я строю будущее для всех — вот моя единственная гордость. Единственная!
— Будто в воскресной школе, — сказал рыжий.
