— Эх, парень, — устало вздохнул прокурор. — Зачем ты так говоришь? Ведь ты все понимаешь, знаю, что понимаешь. К чему это упрямство? Ну почему ты боишься быть человеком?
Рыжий молчал, опустив голову, и, крепко стиснув пальцы, захрустел суставами.
— Это от недостатка доверия к себе, — поучительно заключил прокурор. — Чем человек внутренне крепче, чем больше уверен в себе — тем он внутренне свободнее, тем меньше он боится уколов. А ты их боишься!
Рыжий продолжал молча хрустеть суставами.
Пыхтя и охая, прокурор поднялся с места.
— Заболтались мы, — сказал он мне и положил тяжелую руку на худощавое плечо рыжего. — Не обижайся, братец, поехали.
Рыжий поднял голову и улыбнулся прокурору. Улыбка, вначале растерянная, робкая, расползалась по всему лицу: мальчишечья преданная улыбка. Улыбка сына.
Они распрощались со мной и уехали.
Я сидел в темноте, переполненный хорошей спокойной радостью, которая еще долго не покидала меня. Я не стал анализировать ее причины: я ощущал ее, чувствовал себя освеженным, словно после купанья в горной речке. Помнится, у меня возникали наивные мысли, облеченные в наивные слова, как бывает только в молодости. Люди, как хорошо жить с вами! Как хорошо быть чистым среди чистых! Как хорошо жить!
Я хожу вокруг нее, как кошка вокруг горячей каши, как кошка, которая знает, что в конце концов она все-таки обожжется. Нет, это сравнение не годится. Я возвращаюсь к ней, как убийца возвращается на место преступления. Разница только в том, что сам я никого не убивал. Скажем так. Скажем так. Эдо ведь все равно мертв. Эдо мертв, я сам видел его могилу, номер и фамилию на деревянной табличке — будто он пал в бою. Солдатская могила, точь-в-точь. Только умер он не в бою, а от затянувшегося, запущенного туберкулеза. Истощенный организм не выдержал, сдался. Организм исчерпал себя, изнемог, не вынеся страшных условий. Мне знакомы они, эти невыносимые условия, мы вместе с Эдо делили их тягость в концлагере, он был тогда для меня старшим братом. Старшим братом по духу; рукой, которая выводит нас из темноты и мрака. И вот Эдо мертв, и я не могу забыть этого, не могу спать, ночью меня преследуют давние кошмары. И хотя мне редко когда отчетливо представляется лицо Эдо, я чувствую этого человека во всем, что посещает меня ночью. Я рассказал об этом знакомому невропатологу. Ну, конечно, типичное следствие переутомления, конечно, необходимо было бы отключиться, какое-то время отдохнуть. Но я-то понимаю, что дело совсем не в этом, не в переутомлении. Боже мой, что же тогда происходит со мной? Уже долгие годы это нормальное состояние, и меня развезло бы вконец, если бы я остановился, попав в обстановку глупого безделья и тишины. От переутомления я вообще никогда не страдаю, как иные не страдают от изнурительной лени.
Невропатология — это кабалистика, гадание на кофейной гуще, не больше: кто может знать меня лучше, чем я сам? То есть кто может знать меня лучше, чем я сам, если я действительно этого захочу, если я не побоюсь узнать о себе все? Конечно, оправдание найдется — нет времени заниматься такими глупостями, когда-нибудь в другой раз, потом. А когда — потом? Торжественные счеты с жизнью в предсмертные мгновения? А так ты подкараулишь их? И есть ли нужда подводить итоги, если это уже никому не поможет?
Нет, нет, ясно одно — откладывать нельзя. Итоги нужно подводить постоянно, каждый день, каждый час.
Необходимо смывать с себя всякую грязь, какая бы ни прилипла. Я коммунист и должен быть чистым перед самим собой. Быть чистым перед самим собой — именно в этом нравственная ответственность коммуниста. Именно поэтому мне не избежать исповеди, сколько бы я ни уклонялся от нее, сколько бы ни придумывал извиняющих отговорок.
