— Неужели нет у них здесь для кладбища какой-нибудь ложбинки, ну хоть с глиной, песком или щебнем? Держат покойников в каменных ящиках в земле, чтоб жарились они в этом пекле, прости меня господи! Поэтому и вонь такая на их кладбище, вы заметили, господа? Грех сказать, но несет отовсюду! Эх, сынок мой родненький, теперь только бы воротиться твоему отцу домой живым — последнюю рубашку продам, а перенесу тебя на прекрасную твою родину, в наши цветы и зелень…
Когда молодой Пакашский вернулся в Раванград после четырех лет практики в лучших мануфактурных магазинах Лондона и Вены, им овладело странное чувство: то ли он сам невероятно вырос за это время и духовно и физически, то ли его родной городок еще глубже врос в мягкую равнинную почву. Город лежал перед ним сплющенный и весь какой-то растекшийся, широкие, пустые улицы сонно и оцепенело раззявились вроде человека, которого посреди зевка вдруг хватил удар. Двадцатидвухлетиему Пакашскому трудно было представить, как он тут проживет всю свою жизнь, возможно, более полувека. По дороге на глаза ему попадались большей частью шелковица, ясень или бузина, чью мягкую сердцевину дети вычищают пальцами; над головой его летали почти сплошь вороны или воробьи, и только мелкие кобчики, кружившие над колокольней, олицетворяли хоть какую-то романтику пернатого мира. Куда ни посмотришь, везде кровли, крытые черепицей и камышом, стены глинобитные да кирпичные или покрытые облупленной штукатуркой. Неужели здесь в самом деле возможны события, о которых писала ему сестра? На этой сонной площади братья Чиковские среди бела дня убили киркой старого ростовщика Ергича; жена адвоката Керовича сбежала в Америку с местным канцеляристом и теперь стряпает там обеды шахтерам на каком-то руднике; юная Деса, дочь помещика Шушняра, предпочла перерезать себе вены, чем идти замуж за немилого. Какие страсти скрываются за этими неогороженными палисадниками, в ясных глазах довольных и сытых прохожих?! Где черпал его собственный отец, старый Симон Пакашский, настойчивость, с которой проводил в жизнь свои планы? Сын безземельного крестьянина, перебивавшегося то поденной работой, то мелкой торговлей, он стал почтенным купцом, солидным хозяином, господином. Начал он со скромной торговли хлопком и шерстяной пряжей, а превратился в самого крупного в округе владельца мануфактурных лавок, где можно было найти все — от грубого сукна до лионских шелков и парчи, кружев с золотой ниткой и бахромы, столь любимых богатыми крестьянками; начал со скромной лавчонки на задворках городской управы, а теперь у него собственный трехэтажный дом на центральной рыночной площади. Сначала он обзавелся крохотным хуторком за кладбищем, а теперь, как и положено настоящему барину, владел целым имением размером в тридцать шесть гектаров возле Безданского тракта. Расставаясь с сыном четыре года назад, он обещал выстроить в имении виллу и парк с прудом и исполнил свое обещание. Лавку свою он к приезду наследника переделал — сейчас это прекрасный магазин, где торговали только английскими тканями. Ему хотелось, чтобы сын имел дело только с благородными клиентами, нечего ему возиться с мужиками, хотя, впрочем, мужик неплохой покупатель.
Душко с нетерпением ждал воскресного утра, когда весь город оживает и неожиданно выглядит совсем иначе, чем в обычные будничные дни.
Отец пожелал, чтобы они вместе прошлись по городу: ему хотелось похвастаться взрослым сыном.
Едва они вышли из дверей своего дома, как им пришлось остановиться — столько народа набилось на площади перед собором. Стоявшие в толпе едва могли двигаться, как рыба, выброшенная наводнением на отмель и кишащая в мелких лужицах. Крестьянские девушки и молодухи, взявшись впятером под руки, пробирались через толпу, а парни и мужчины нарочно загораживали им дорогу. Крестьяне вообще-то, попав в город, продолжают кричать, как у себя в поле, где ветер далеко разносит голоса, но здесь разговоров было немного. Молодухи и девушки словно навели на свои лица заодно с белилами и румянами глянец особой, праздничной, ничего не говорящей улыбки, специально предназначенной для выезда в город; они тащили на себе груз тяжелых пестрых шелков, сверкавших на солнце вместе с ожерельями из золотых дукатов, золотым кружевом и вышитыми гладью золотыми колосьями на платках. Слышался непрерывный скрип новых ботинок, тяжелое шарканье подошв по асфальту, звяканье монет, и все вокруг пахло деревенским мылом, свежестираным бельем и новым товаром. Многие женщины раскрыли зонтики, и их напряженные лица и деревянные позы говорили о том, какого труда им стоит прямо удерживать эту непривычную защиту от солнца в своих костлявых ладонях, отчаянно потеющих в белых нитяных перчатках.
— Ну и чучела! — шептал молодой человек на ухо отцу. — Сколько денег истрачено на наряды, а все без толку! Ни одной хорошенькой! Неужели мы такой некрасивый народ!
