— Мама, моя коллега Милена переночует у меня в комнате, она приехала сегодня поздно, только сейчас узнала, что ее родные на днях перебрались на Пашино Брдо. — Все это он отчеканил без запинки, словно вытверженное на память, между тем как старуха безмолвно смотрела на них, а потом еще добавил, как бы мгновенно решившись и снизив голос: — Она наша родственница; управляющему домом скажем, что она пришла утром, в другие ворота, через хозяйский дом. Если ночью снова будет облава, она ляжет к тебе в кровать, у тебя же будет озноб, и мы завалим тебя одеялами.
Старуха не могла прийти в себя от изумления — настолько непривычен был повелительный тон сына. Не успели они уйти к нему в комнату, как в кухню постучал немец и, улыбаясь, появился на пороге с голубой бутылкой под мышкой:
— Я подумал о том, что мне все равно придется спозаранку идти в свою амбулаторию. А там, кроме постели для дежурного, есть еще одна походная кровать. Это совсем рядом, на Ресавской улице, а вы, дорогая гостья, извольте занять мою постель… о… нет, нет, нет… Подождите, в награду пусть ваш кузен сыграет нам «Лунную сонату», чтобы мы позабыли про войну.
Хотя мысли и настроения Вуле совсем не соответствовали сонате, ему показалось, что после долгого перерыва он снова хорошо играет.
Когда они остались наконец одни в его старой комнате, Лена призналась, что в условленном месте не оказалось того, кто должен был ее дожидаться, — он, вероятно, попал в западню, а когда она очутилась в самом центре «горящего района», где проводилась облава, она вдруг вспомнила о Вуле, человеке, подходящем со всех точек зрения, в том числе и с той, что он был владельцем квартиры с двумя выходами на разные улицы, с террасой на крыше, по которой можно добраться до нового здания на Таковской, а оно, в свою очередь, тоже имеет несколько выходов на разные улицы, на развалины и пустыри. Ей надо отсидеться несколько дней, а за это время он должен помочь ей по возможности быстрее восстановить связи. О ее документах пусть не беспокоится. Но если все это для него тяжело, она уйдет, у нее есть еще адреса по соседству, на Палмотичевой и Владетиной улицах. Только во всех случаях необходимо доставить тот материал на Сараевскую улицу, в Кострешевское кафе, и отдать его в руки Неры, хозяйки, сказав, что это яблоки из Пожеги.
Излагая ему все это серьезно и отрывисто, как человеку, знакомому с условиями и приемами работы, Лена извлекла откуда-то из кармана дамский несессер. Вуле предложил ей принять ванну, но не успел он подняться, как в дверь, постучавшись, вошла мать и, указывая на сына пальцем, с искаженным и белым лицом угрожающе прошипела:
— Ты молчи, я защищаю своих детей… А тебя, девушка, кто ты там есть, я ни о чем не спрашиваю, а только ты пойди, пойди взгляни, кого он кормит, кого я на ноги ставлю… пойди!..
— Мама, как ты не понимаешь… — начал Вуле, но в то же мгновение замолк.
Снова послышался стук и топот сапог. Мать выхватила из шкафа какие-то вещи из докторского военного обмундирования и раскидала все это по креслам. Лена бросилась в кровать и, как была, одетая, забилась под одеяло. Вуле, на ходу стягивая с себя одежду, кинулся в свою комнату. Скоро свет был погашен.
Они прошли по всей квартире, но в комнату доктора даже не зашли. Перед уходом недичевский жандарм и немецкий патруль с блестящим значком в виде полумесяца на груди одновременно вытащили записные книжки и, надуваясь и вертя карандашами в пальцах, впились в него глазами:
— Известно ли вам что-нибудь о бывших учениках Музыкальной академии Йоване Карличе из Белграда, Милене Джакович… Дзякович… Дьякович или что-то в этом роде из Ужицы и Наде Рубашич из Ковина? Не встречали ли вы кого-нибудь из них на этих днях?
— Они у нас не появлялись с самого начала войны… Я совсем потерял их из вида, да и позабыл их, наверное, не узнал бы при встрече.
— А мы их вам покажем, чтобы вы их вспомнили и вам легче было бы удостоверить их личность, когда мы их поймаем и пригласим вас к себе, — стараясь скрыть насмешку в голосе, суетился жандарм, отыскивая и протягивая Вуле фотографии со студенческих билетов.
Спустя час Лена была готова. Бледная улыбка не сходила с ее лица, подкрашенные пухлые губы, как бы выпяченные слегка вперед крепкими зубами, бросались в глаза при слабом свете, проникавшем сквозь маскировочные шторы на окнах. Ее карие глаза в дугах поднятых бровей останавливались на нем, словно играя, словно порхая по его лицу, тогда как мысли ее были далеко.
Вуле сознавал это и все-таки восхищался ее взглядом, как и вообще всем в этой девушке, каждым проявлением ее существа. И если бы она сейчас позвала ею с собой, он все бы бросил.
— Побудь здесь до утра, отдохни немного!
