— Какое тебе дело до подруг! — гневно и презрительно обрывают ее сестры. — Ты должна слушать только нас, своих близких, мы одни тебя любим. Люди злоязычны… А теперешние молодые люди такие невоспитанные! Не пристало тебе унижаться до того, чтобы обращать внимание на их дерзкие выходки. Впрочем, ты еще совсем ребенок!
— Какой же я ребенок, ведь мне уже девятнадцать лет! — упрямо протестовала Мумица.
Это привело сестер в такой ужас, как если бы настал конец света.
С тех пор пошли бесконечные споры между тремя сестрами, учительницами высшей женской гимназии, и Мумицей. Случалось и раньше, что они не сходились во мнениях, но тогда дело ограничивалось небольшим волнением.
Сестер огорчало легкомыслие Мумицы. Училась она неохотно, к книгам не обнаруживала ни малейшего интереса. Куда больше ее воображение волновали танцы. Гимназию она все же с грехом пополам окончила, но тут решительно заупрямилась и продолжать ученье наотрез отказалась. Все увещевания сестер были напрасны. Даже пример покойного отца, учителя, вегетарианца и автора трех учебников для сербских православных автономных школ — по географии, арифметике и физике, — одним словом, высокоученого мужа, имя которого произносилось с благоговением и которому-де только смерть помешала занять достойное его учености место — кафедру в Белградском университете, — даже пример отца не производил на Мумицу должного впечатления и не возжигал в ней честолюбивых помыслов. На ежедневные призывы: «Ты, дочь Василия Поповича, должна быть первой ученицей!» — она только пожимала плечами.
— Тебе необходимо получить образование. Не то что с тобой будет, когда мы умрем?
— Я выйду замуж!
Услышав такую ужасающую банальность, сестры так и замирали на своих местах.
— Стыдись! Вот чего ты набралась от своих распущенных подруг!
Но что поделаешь со строптивой девчонкой? Пришлось уступить. Уж очень они ее любили! Только уроки свои теперь распределили так, чтобы одна из них оставалась подле «ребенка». Они оберегали ее, шили ей лучшие, чем себе, платья (хотя всегда по прошлогодней моде) и водили гулять, не скупясь при этом на мудрые рассуждения о тяготах жизни, о подлости людской, особенно доставалось мужчинам, которые и созданы-то для того лишь, чтобы лгать женщинам, обманывать их и губить.
Сестры — Катарина, Ангелина и Вукосава — невысокие, коренастые и плотные, были некрасивы, с костистыми лицами, маленькими, колючими, недоверчивыми глазками, птичьими острыми носами и медлительной походкой. Их черные, лоснящиеся от жира и отливающие синевой волосы были стянуты на затылке в тугой узел, из которого всегда торчало множество огромных шпилек. Мумица же с ее неизменным здоровым румянцем на щеках, большими голубыми глазами и непокорными каштановыми кудрями была вся пухленькая, с милыми ямочками на щеках, на подбородке и на круглых белых руках — тип настоящей славянской красавицы! Глядя на нее, сестры частенько говаривали: «Вылитая мать!» И с подобающей в таких случаях торжественностью сообщали, что она (Мумица совсем не помнила матери) была красавицей. Но стоило только девушке весело воскликнуть: «Все говорят, что я похожа на мать!» — как тон сестер мгновенно менялся:
— Да, конечно, некоторое сходство есть, но мама была красивее. Смотри не возомни о себе бог весть чего. Впрочем, красота тела — явление случайное и преходящее, главное — это красота души.
Все же сестры с тайным обожанием смотрели на хорошенькую Мумицу. Красота ее была предметом их гордости, доставляла им поистине эстетическое наслаждение. И в то же время они боялись за сестру. Они ревновали ее ко всем и даже друг к другу, как безобразные мужья ревнуют своих красивых жен. Иногда одной из них начинало вдруг казаться, что с другой Мумица более откровенна и дарит эту счастливицу бо́льшей любовью. Тогда уж «соперницы» не жалели упреков: «Ты портишь ее!», которые сменялись истерическими рыданиями, объятиями и примирением.
Когда Мумица отказалась учиться дальше, сестры решили дать ей домашнее образование. Они заставляли ее читать классические, отобранные на специальном совете и выдержавшие строгую домашнюю цензуру произведения. Большей частью Шиллера и Марли. Но ее хорошенькая головка не была расположена к столь серьезному чтению.
