Не забыл только Джеламан. Как ни напускал он на себя маску равнодушия, как ни притворялся сонным — ночь-де не спал, так и сводит скулы, — не мог скрыть своего волнения. Еще бы! Все у него сейчас кипело в душе и стояли перед глазами: и долгие зимние вечера колдовства над макетом, и целые стопки промысловых журналов, и вид с самолета на «улитку», и… и… А вдруг ничего там нету? А вдруг невод камней нагребет или за скалу зацепится?
Начали выборку. Парни привычно и точно делали каждый свое дело: Казя Базя, Есенин и Женя на площадке укладывают невод, я строплю, Маркович расстропливает и подает мне строп и гак, дед на лебедке. Джеламану надо находиться в рубке и следить за всем, но он ходит от одного рабочего места к другому, нетерпеливо поглядывает за борт, курит.
Через несколько перехватов стропом я почувствовал страшенное натяжение невода, причем натяжение это было «живое» — рыба! Никому ничего, конечно, не сказал: не дай бог сейчас крикнуть «гоп», пока «не перепрыгнул». Сам Джеламан тогда умрет от расстройства, а скорее… того человека живьем съест, кто заранее начнет радоваться.
— Командир, волокем что-то тяжелое, — доложил с лебедки дед. — Трос горит… пять шлагов наложил. Как бы не камешки?
— Этого нам еще не хватало, — буркнул Казя Базя.
— Командир, попробуй, что там?
Джеламан подошел к неводу, ударил кулаком по нему, вздрогнул и… и равнодушно продолжал постукивать по неводу. Повернулся и нервной походкой пошел в рубку.
— Валуны? — тревожно спросил дед.
Джеламан ничего не ответил. Тогда дед ко мне:
— Ну что там, чиф? Попробуй!
— Трудно определить, — ответил я.
— Ну ясно… мороки будет.
— Поуродуемся, как в прошлом году.
Да-а-а… в прошлом году досталось нам с этими валунами. Нагребли их полный невод, к борту подняли, а дальше не знаем, что делать. Лебедка, чтобы хоть чуть их приподнять из воды, не берет… Малым ходом поволокли эту авоську скал к плавбазе. Не рубить же невод! Плавбаза вывела свою стрелу и мощной лебедкой подняла их к себе на палубу. Им бы надо распустить невод, когда он за бортом висел, и вывалить валуны, а они вывалили их к себе на палубу… И нас же ругали.
Джеламан прыгающей походкой опять подошел к неводу.
— Командир, полетит шкентель, — доложил дед. — Еле тащу.
— Сбавь скорость, — буркнул Джеламан.
— Что же там?
— Посмотрим, посмотрим, — Джеламан отвернулся.
Переговариваясь, берем невод. Я глянул за борт: под толщей воды расплывалось белое огромное пятно. Джеламан тоже посмотрел за борт и… задрожал.
— Ну что видите? — кричал дед.
— Пока ничего, — тихо ответил Джеламан.
— Ясно, понятно, — мрачно сказал дед. — Если бы рыба, вы бы уже видели ее, половина невода на борту уже.
А из глубины моря поднималась авоська невода, раздутая от рыбы. Джеламан кинулся в рубку, толкнул сейнер назад — авоська повалилась и потащилась за судном, она была и продолговатая, наподобие колбасы. Все толпились у борта.
— Три… четыре груза!
— Мама родная!
— Да сколько же ее там?
— Тихо, — погасил восторги Джеламан. — Заливаемся, остальную оставляем в неводе и ставим невод на буй. В море оставим.
— Перевозкой займемся.
Когда на капитанском часе Джеламан доложил, что за замет взял три груза — весь флот за три дня брал по грузу, — вся армада двинулась к нашей «улитке». Но не сразу могли взять ее, кое у кого не хватало ваеров… Одним словом, пока приспособились, пока доставали ваера, мы выскочили на первое место по флоту, оставив далеко Сигая и Серегу Николаева.
С этой «улитки» и началась бурная и трудная слава Джеламана.
— Не будет делов, командир, — сказал дед.
— Придется ждать с моря погоды, командир, — сказал Казя Базя.
— Тут же адово течение, — сказал Джеламан и опустился на кнехт. Устало стащил шапку за одно ухо и стал закручивать завязочку на палец. Смотрел перед собой и ничего не видел; веки были тяжелые, скулы покрыты курчавой черной порослью, под ней перекатывались желваки. Губы стиснуты. — Только Сигай пару заметов сделал.
— А остальные?
— На якорях…
— Одни-и-и страдания от той любви-и-и… — хрипловато пропел Казя Базя и опустился рядом с Джеламаном на палубу. Сорвал резиновые перчатки, достал папиросы.
Подошли Женька с Есениным, тоже стали закуривать, вылез из машины Маркович, выскочил Бес из своего заведения:
— Туманчик…
Туман стоял такой, что собственную протянутую руку не видишь. И рыбачить невозможно — невозможно буй найти в таком тумане. Джеламан мог бы, конечно, в любом тумане подойти к бую, но течение… течение здесь сильное и меняется.
