— И вот идешь по Дерибасовской, — начал дед. — С корешом. Перед этим заходили в «Золотой якорь» или «Грезы моряка». На тебе лакированные туфли, парадная форма, сшитая в ателье-люкс. Дело к вечеру, воскресенье. Цветут каштаны, пахнет белая акация. Со стороны порта, где стоят пароходы, доносится ласковая мелодия — например, душевный женский голосок выводит что-нибудь такое…
— Ну и дед…
— Ну, вот. — Дед поудобнее устроился возле брашпиля и продолжал: — А навстречу две красивейшие дамы. Идут не спеша, любуются собой в каждой витрине. Чувствуешь, что они тоже вышли на траление. Кореш тихо толкает тебя и говорит: «К замету!»
— А как ты можешь почувствовать, что они вышли на траление? — прервал деда Женя.
— Женечка, я всегда утверждал, — начал Бес, протягивая Жене кружку ароматного кофе, — что занятия тяжелой атлетикой, кроме как к деградации фантазии и сообразительности, ни к чему не приводят. Держи. При всем при том…
— Да погоди, Бесяра. Спасибо.
— Женечка, походка праздного человека, — продолжал Бес, — всегда отличается от походки делового человека. Если женщина спешит по делу, она никогда не будет смотреться в витринах.
— Женщина-то! Да она и… спать ложится, и то в зеркало на себя посмотрит.
— Женя, я удивляюсь…
— Погоди, Бес, — вмешался Есенин. — Женя прав. Прогулка есть лучший отдых. А может, эти две красивые дамы вышли отдохнуть после дневных трудов!
— Сергей Александрович, — повернулся Бес к Есенину, — от дневных трудов отдыхают в безлюдных скверах, на пустынных улицах. Дед же ясно сказал: «Идешь по Дерибасовской… воскресенье… неподалеку от «Грез моряка»…
— А если туман? — ни с того ни с сего брякнул Казя Базя.
— Командир, кого ты набрал к себе на пароход?
Выбрался Маркович из машинного отделения: он был без робы, рукава свитера были засучены. Подошел к деду, потихоньку что-то сказал ему, дед кивнул и сказал «добро». Маркович принял от Беса кружку кофе, отошел в сторонку.
Маркович никогда не участвует ни в спорах, ни в такой вот, как сейчас, «морской травле». Если выдается свободная минута, лезет в машину, там что-то подкручивает, протирает, подкрашивает… Надо сказать, что та идеальная чистота в машинном отделении, которую почти невозможно создать, дело рук Марковича. Мне иногда думается, что, кроме машины, кроме ухода за машиной, у него ничего в жизни не осталось.
— Маркович, сколько лет ты рыбачишь? — не обращая внимания на спор, который разгорелся вокруг дедова рассказа, задумчиво спросил Джеламан. Джеламан, кстати, не слушал этот спор.
— Много, капитан.
— А в каких морях ты рыбачил?
— Во многих, капитан.
— А что делает рыбак, если попадает в безвыходное положение?
— Он ищет выход, капитан.
— И конечно, находит.
— Находит, капитан. — Помолчав, Маркович добавил: — Я говорю за море, капитан. За берег я не говорю, хотя у меня есть и береговая специальность.
— Иосиф Маркович! — подлетел к нему Бес. — Я жму твою руку. Во всех безвыходных положениях ищут выход.
— Погоди, Бес, — остановил его Джеламан. — Так какая же у тебя береговая специальность?
— Механик по холодильным установкам. Мою специальность на берегу днем с огнем…
— Га-га-га! С огнем? Га-га-га! — Бес взорвался своим бесподобным смехом. — С огнем! С огнем! С огнем!
— Да погоди ты, — поморщился Джеламан, — дай с человеком поговорить.
Но Толика остановить было невозможно: он хлопал себя по бедрам, смеялся и повторял эту фразу: «С огнем! С огнем!»
— Да что с ним? — спросил Женя.
Есенин поднес палец к виску и сделал им движение, какое делают, когда хотят показать, что человек ненормальный.
— Да неужели вы ничего не понимаете? — Толик смотрел на нас с удивлением еще большим, чем мы на него. — Ведь Иосиф Маркович ясно сказал: «С огнем». Куда дым от огня поднимается? Вверх ведь. И если к бую привязать ну хоть ведро с соляркой и зажечь, дым будет подниматься вверх, а его можно увидеть с мачты и…
— Да не ведро, — прервал Толика дед, — а тазик с ветошью. Тазик можно поставить на плот, плот к бую привязать…
— Можете не продолжать, — сказал, улыбаясь, Джеламан и натянул шапку. — Выбирать невод!
Пока брали невод, Есенин быстренько сколотил плот, дед пристроил на нем тазик с ветошью, обильно политой соляркой. Этот плот на кончике привязали к бую и при выметке ветошь зажгли. Бес сидел на мачте и кричал Джеламану, куда подворачивать, чтоб сделать замет и опять подвести сейнер к бую.
К вечеру сейнер был залит рыбой. Мы взяли рыбу и в трюм и на палубу, и оба кармана забили. Чуть приосев кормою, наша «Четверочка» важно двигалась на сдачу. Величаво, с достоинством… А тут и туман пропал, открылось густо-синее, теплое небо, на нем горели звезды. И море было темно-синим и тоже будто теплое. И воздух теплый и душистый. А звезды мерцали тихо, полная луна, катясь по горизонту, нежно улыбалась, и от нее опускались в море светлые нити. Вокруг же самой луны небо было беловатое, рядом горела голубая Венера. Поужинали мы на палубе, и никто в кубрик после ужина не ушел — ну как тут уйдешь от такой красоты!
