Успокаивала Зина. Она тоже с работы приходила усталая — у обработчиц на укладке не легче, ящичек шестьдесят килограммов, а сколько их за смену через руки пройдет?
— Брось, Ваня. Что ж поделаешь. — Она клонилась к нему. — Так жить тоже нельзя… вот послушай: возвратимся в колхоз, получим деньги за сезон, сразу много. Я насправляю себе платьев, зимнее пальто, осеннее. Тебе тоже… костюмов. Знаешь, Ваня, когда я укладываю ее в ящики, то вместо селедок иногда туфельки перед глазами мелькают. И радостно становится… Мелькают и мелькают, разных фасонов.
— С устатку, может.
— Да нет же, Ваня. А у тебя не бывает такое?
— Тоска что разве.
— Ванечка!
Обработчики и рыбаки зарабатывали, конечно же, бешеные деньги — с большим потом, конечно, особенно рыбаки: за лето в колхозе погибло трое шлюпочников, когда тайфун застал флот на промысле.
Кстати, этот тайфун сдул со своих мест почти все большое начальство, которое разрешило выход в море, еще три могилки с якорями за Дранкой появятся.
Катая бочки на баржи или ворочая бревном в чанах, Ваньке хотелось заиметь великанскую, какую-нибудь нечеловеческую силу, вывернуть телеграфный столб и сокрушить все подряд, не оставив камня на камне. «Ну, люди… шут с ними, пусть живут да жадничают».
Такие мысли обуревали, видимо, не одного Ваньку, в бригадах пошел ропот… Юрий Алексеевич с дядей Сашей, видя такое дело, ограничили приемку и обработку рыбы: сейнера в море стали выпускать по очереди, команды простаивавших судов рассовали по бригадам. Дядя Саша на свой риск стал принимать и обрабатывать нестандартную, так называемую пеструю сельдь.
— Погорим мы с тобой, Александр Яковлевич, — тревожился Юрий Алексеевич, — ее ведь могут у нас не принять.
— А это мы посмотрим.
— По низкой цене сдадим.
— Не пропадать же добру.
В конце сентября, как раз в завал рыбы, приехал Геннадий. Изменился он не только внешностью. У губ пролегли твердые складочки, походка уверенная, в голосе прорезались властные нотки, взгляд стал тверже, насмешливее. Первым делом он напустился на Юрия Алексеевича с дядей Сашей за самоуправство. Несдобровать бы им, наверное, да тут комиссия из Москвы. Местному начальству попало на орехи. Но все равно Геннадий так проволок Юрия Алексеевича по бездорожью при всех, что тот только морщился, протирая очки. Досталось и дяде Саше. Но дядя Саша обрезал его:
— Заткнись, цуценок… на горшок сначала научись садиться, опосля кричать будешь…
— Если увижу на работе самоуправство, — Геннадий посерел от злости, — сниму.
— А ты меня не ставил! Меня ставило правление колхоза, за продукцию отвечаю и я.
А Геннадий развернулся: у соседнего колхоза раздобыл шлангов на рыбонасос, организовал еще одну приемную точку. Рабочими ее обеспечили — в поселке навербовал сторожей, каюров, охотников, с милицией договорился, чтобы всех пятнадцатисуточников посылали на эту точку. Деньги этому «интернационалу» — так их окрестили — выплачивались через каждые три дня.
Чаны поставили прямо под открытым небом, риск, конечно. Флот весь выгнали в море.
— Привет сезонникам! — подковырнул он Ваньку, встретившись, и, как всегда это было, протянул руку. Впрочем, в пожатии руки и в голосе было не то, не дружеское: «Как дела, Ваня?», а шутка и снисхождение. «Недовольный, наверно, что я за длинным рублем сбежал», — виновато подумал Ваня.
А Мурашову обволок ласкающим, дымчато-восторженным взглядом. Глаза так и говорили: «Зиночка». Словами же сказал:
— Как похорошела! И не узнаешь сразу.
— Что вы, Геннадий Семенович, какое тут хорошение? — засмущалась она.
Действительно, какое там хорошение? Она похудала, почернела от загара, у глаз лучики. Да еще в бахилах из резины или проолифленной куртке шестидесятого размера.
— Еле ноги таскаем, — продолжала, рдея под его взглядом, и в ее глазах таяли озорные искорки.
— Ничего, в колхозе отдохнете, — еще ласковее продолжал он, потом быстро, настороженно как-то глянул на Ваньку — у Ваньки защемило все и перевернулось внутри. «Неужели и здесь пройтись хочет… Надьки ему мало».
— Скорее бы, — вздохнула она, а смотрела на Геннадия еще игривее.
«Специалисты… по подмигиваниям».
— Ну, братцы, пока. — Геннадий ушел.
А хотелось поговорить совсем по-другому, как на ковчеге, когда перед сном Ванька рассказывал про свое Куприяново, Володька про торгашеские махинации, а Генка до слез смешил ребят студенческими проделками: «Какой тут сон, товарищ профессор? Одно мучение».
В обеденный перерыв нашел его все-таки, стал расспрашивать про ребят, как там Мишка с Володькой. Геннадий отвечал односложно, разговаривал в то же время с другими. Сказал, что Мишка «молотит что надо… такую птицеферму отгрохал», а «Прохоров с женою воюет… собирается выгнать его из дому».
