— А ну ударь! Ударь! — скороговоркой и будто шутя говорил Гуталин, а сковородкой замахивался без всяких шуток. — Я тебе так врежу, что черепушка за борт полетит!
И теперь вот Гуталин крутит переносной движок, собранный, как говорят в колхозе, из огнетушителей и велосипедов.
В каптерке Леха съежился еще больше, стал колотить кистями по плечам — рыбацкий способ согреть руки, согнать кровь к кончикам пальцев. Потом склонился над печкой.
— Ну как? Скоро? — спросил.
— Да вот-вот должен, — ответил Быков, береговой боцман.
— Ну ладно, братцы, — выпалил Гуталин, подпрыгнул — и к двери.
— Ты куда?
— Глохнет, кажись. — И сгинул.
Наконец гонец пришел. Пили по-рыбацки: один стакан, точнее кружка, и очередная бутылка. Кружка с бутылкой ходит по кругу, каждый наливает себе сам, по желанию или по совести, все зависит от запасов. Кружка хранится всегда в каптерке на гвозде, в углу под старой шапкой.
Подошла последняя бутылка. Боцман, прежде чем налить себе, посмотрел ее на свет, плеснул немного, остальное поставил на подоконник.
— Гуталину, — сказал. — А теперь, комсомольцы, по своим местам, — неуверенно, зная, что не так-то просто их выдворить отсюда. Комсомольцами, кстати, он называл всех, независимо от возраста и убеждений. — Хватит, нечего…
— Да ты что, Ипатьевич? — удивился его помощник Будников. — Только собрались, а ты…
— Еще целый час до конца рабочего дня, — подпрыгнул боцман, — нечего муроводить, делом заниматься надо.
— А мы и займемся. — Будников достал коробочку домино.
— Володя, — выкатил глаза боцман, — да ты что? А как Торпеда пронюхает? Да Торпеда ладно, а как сам прилетит?
— Прилетит да улетит, — отозвался Будников. — Не он здесь командует.
— А ты на ковре у него был? — кинулся на Будникова боцман. — Не был, так побываешь!
— Г-ха! Испужал! — Будников перемешивал костяшки.
— Он тебе даст «испужал»! Так растолкует, что…
— Про Америку, что ли?
— Там про все.
Геннадий часто на совещаниях, впрочем, не только на совещаниях, но и мимоходом распекая кого-нибудь, ставил в пример американскую производительность труда, что там, мол, производительность в пять раз превышает нашу.
— Сонные мухи у нас, а не рабочие… слоняются без дела по колхозу или баланду травят, — заканчивал он обычно.
— Г-ха! — гаркнул Будников, ставя костяшку. — Ну и пусть мотает в Америку, а нам и здесь неплохо.
— …Растак вашу, комсомольцев, мать! — шумел боцман. У него даже шапка сбилась на ухо. — Забирай, Николай, своих, — двинулся он к Страху, — нечего им тут…
— Т-с-с, Ипатьевич, — лениво отозвался Страх, — не испугаешь.
— Не те кадры, Ипатьевич, — добавил Краб. — И к бабке не ходить, не те.
— Вам хорошо, — повернулся к нему боцман, — у вас все готово. А нам еще слюзы таскать, стропы растить…
— Вместе и перетащим, — так же невозмутимо продолжал Страх. — А стропы я тебе найду готовые.
— Работать надо!
— Наработаемся, Ипатьевич, — отозвался Мишка. — Куда все денется?
— Ты лучше, Ипатьевич, гонца снарядил бы.
— Тьфу!..
— Ну и кадры, — посмеивался Ванька. — Ну вот что с ними сделаешь? Хоть кол на голове теши… правда, если ж сами что захотят, тогда только держись! — И он вспомнил, как четыре года назад рыбу осенью отгружали в Пахаче.
Обработали тогда сразу два парохода, они подвалили одновременно, один из-за штормов в Лавровой задержался. Три дня как в тумане — простой парохода дороже рыбы иногда обходится — катали бочки, таскали ящики, шуровали ее в чанах бревнами, жгли костры в цехах… Обработали, конечно. Успели.
Уснули после этого, понятно, какие. И тут приходит в палатку Юрий Алексеевич. Понурый. Не поймешь, от бессонницы или, может, заболел. Подсел к дяде Саше, тот возле гудящей бочки грел свой радикулит. Чтобы не уснуть, прихлебывал чаек из кружки.
— Ты чего, Юрочка, загоревал? — веселым голосом спросил Демидов, хотя сам кривился от боли.
— Так, между прочим. — Инженер стал подбрасывать дрова в печку.
— Ну и?
— Вот гляньте! — Юрий Алексеевич протянул радиограмму старику.
— О-о-обеспечить… о-о-отгрузку… о-о-оставшейся п-продукции, — склоняясь к дверце печки, читал Демидов, — п-приход… п-парохода… Сегодня, что ли?
— К утру подойдет.
— Он же через три дня должен быть.
— Он в Анапку не пошел, прямо к нам.
Молчали. Юрий Алексеевич ворошил угли в бочке.
— И что же мы сидим? — будто самого себя спросил Демидов.
— Я, Александр Яковлевич, готов идти под суд.
— Да это…
— Обошел все экспедиции, ситуация не лучше нашей. Наших же лучше не трогать. В соседней палатке попытался разбудить бригадира, он в меня чуть сапогом не запустил. — Инженер закрыл дверцу печки.
— И все-таки попробуем, — сморщился Демидов, открывая дверцу печки, — иначе нам нечего было ее досаливать. Сходи в поселок, спирту достань… Холода дьявольские.
— По всей Пахаче ничего нет. Я это уже предвидел.
— Ничего, достанем. Пойдешь к директору рыбкоопа Борисовичу, он меня знает: когда я председателем работал, а он директором комбината, я его надул, три кунгаса горбуши подсунул заместо красницы. Дай бумаги.
И Демидов, склонясь к печке, нацарапал:
