— Раскусит, Яша, раскусит. Шила в мешке не утаишь. — Демидов тянется к буханке хлеба, толстыми, черными от загара и негнущимися от мозолей пальцами отламывает корочку. Сыпятся на газету крошки, он собирает их. — Как у меня было? Как у меня, Яша, было, когда я председателем был? Помнишь, Яша? Все дела решали вместе, по-рыбацки, по-человечеству. — Демидов поднимает палец вверх и колышет бровью. — По-человечеству: все вместе собираемся и решаем, кого куда послать, кого старшим, кому какую долю выделить. А теперь? Он же сам решает… Окружил себя подхалимщиками: Петрунь его человек, Витька, заведующий фермой, — его, вот Прохорова снял с завхозов, из комбината на эту должность перетащил тоже своего человека. Видишь, как оно получается…
— Плохо, однако, получается.
— Плохо, Яша, плохо. Да еще как плохо. Это ж соловьи, им наплевать на все. Вон Василь Васильевич был, дак шесть часов утра, он уже ходит по колхозу, болела душа у человека.
— Охотника никогда не обидит, — прерывает своего друга Яшка.
— Да и рыбака, — соглашается Демидов. — Сам рыбак был… Сначала звеньевым на неводе работал, потом бригадиром, потом съездил, подучился…
— А собачки какие у него добрые были, — вставляет Яшка. — Ни у кого таких собачек не было. Очень хорошие.
— Что ты?! Звери, а не собачки, тигры.
— …у коряков таких собачек не было. И жили тогда хорошо: нерпушку застрелил, почаевал, поехал дальше. Олешка застрелил, чем поставил, чаюй…
— А теперь? — вздыхает Демидов. — Дома двухэтажные придумали строить, кахве стеклянные. Ты там был?
— Не. Боюсь, однако.
— Приемников, телевизоров понавезли. Музыка… музыка-то теперь какая стала? Твисты да свисты. Трам-там-пир-бид-там! Тьфу! Не музыка, а одни скелеты. А пляшут? Тьфу! Как вечер настает, мои внучки вертятся перед зеркалом, налаживают конские хвосты. Страм! Ты видел, как они пляшут?
— Не.
— Страм! А юбки? Страм! Ведь до чего короткие? Короткие до того, что дальше некуда.
— Некуда, однако, — соглашается Яшка.
— Да еще выкобениваются: «Не хотим в деревне жить, в город хотим».
— В городе, однако, плохо. В городе нас тушат.
— Ну душить-то никто не душит, — поднимает брови Демидов. — С чего это ты?
— Тушат, Яковлевич, тушат. — Автобусы тушат, машины тушат, трамваи тушат.
— А-а? Давят, значит?
— Да, давят…
Старики замолкают. На лицах обоих задумчивая грусть. Демидов подливает в кружки горяченького чайку.
— Отец в доме живет? Что в «Черемушках» на Гагаринской улице дали.
— Зачем пастуху дом? — Яшка тоже говорит грустно, отхлебывает несколько глотков из кружки. — Где олешки, там и дом.
— Зря только в доме чум ставил.
— Теперь рядом поставил.
Старики опять на какое-то время замолкают, прихлебывают из кружек. Демидов хмурится.
— Зашел я как-то в двухэтажный в «Черемушках», — продолжает Демидов. — Страм! Как там жить, в этом муравейнике? Где собачек держать? Где рыбку скоптить?
— Туда не захожу, — говорит Яшка. — Боюсь.
— Ну, в комнатах, правда, чистота, — продолжает Демидов, — окурок негде растоптать. А в коридорах? Ждут, когда уборщица придет да выметет все. Ведь это страм, чтоб за ними убирать. А ведь живут культурные люди, инженера да инженерши разные, могли бы и сами. Дак нет же, убирай да подметай за ними. Дворники теперь появились. Ты слышал об такой должности?
— Не.
— Да у меня на весь колхоз ни одной уборщицы не было. Тьфу! Опять же замки появились. Как вечер настает — защелками, замками. Страм.
— В тундре у меня, однако, замков нету.
— Да и у меня не было, на весь колхоз ни одного замка не было, склады гвоздем закрывали. Это ж сейчас мода на замки пошла.
А дождь шумит. Шумит и шумит. Поет и поет сбою тихую монотонную песенку и совершенно безучастен к бедам стариков, будто потешается над ними. Но не насмешливо смеется над ними, а так, чуть-чуть, одною грустной беззвучной улыбкой.
