— Но только это великая тайна! Запомни, паря Ваней.
Так появилась вторая великая тайна. До позднего вечера шумел пир на весь мир. Потом все пошли спать-почивать. Пора и сказку кончать. О великих же тайнах, о пропавших без вести Пыхто и Лимохале — в другой раз. После, после! Как говаривал Замечательный медведь, после дождичка в четверг, когда рак на горе свистнет.
Недалеко от Города на высокой горе сидел старый Рак-свистун. Он забрался сюда ранним утром, нацепил очки, огляделся. Безоблачное небо удивило его, старый Рак проворчал:
— Всю ночь косточки ныли. Клешней пошевелить не мог. Неужели не к дождю?
Теплый редкий дождичек пробрызнул в середине дня, и тотчас снова появилось солнышко. Был четверг, второе сентября.
Старый Рак-свистун оживился, приосанился, усы подкрутил, вставил две клешни в рот и оглушительно, по-разбойничьи свистнул. Пожухлая трава вовсе примялась, приникла к земле, на рябине под горой желтые листы задрожали, задребезжали стекла в мрачной избушке-развалюхе на краю города. Кто-то, подозрительный и лохматый, крестясь, выскочил из нее, закрыл ставни. Старый Рак-свистун от натуги покраснел как вареный, поперхнулся свистом, закашлялся. Затем победоносно плюнул в сторону города:
— Никто не верил, что я свистну! Так вот вам! Последний привет от Рака-свистуна. На покой ухожу. Теперь ждите, когда внуки засвистят!
Старый Рак-свистун, пришлепывая клешнями, съехал вниз, к тихой речной заводи. Влетел в нее, переполошил сонных карасей, ершей, головастиков. Поплескался, поплавал и залез в глубокую, темную нору. Вскоре о Раке-свистуне напоминали лишь круги на воде да легкое облачко желтой пыли над горой.
Разбойничий свист разбудил веселых попрошаек. Они спали в стожке сена под горой, на опушке соснового бора. Слоненок протер глаза хоботом, потянулся и быстро сел. Затормошил медвежонка.
— Паря Михей! Проснись! День на дворе!
— Я и не сплю.
— А чего же храпишь?
— Сон провожаю. Очень трудно расставаться.
— Слышал свист? Чуть перепонки не лопнули. Это кто же так постарался?
— Хулиган какой-нибудь.
— Ну уж! Что хулиган на горе забыл?
— Хулиганы везде ходят. По горам, по долам. И хулиганят.
— Охо-хо! Паря Михей! — Слоненок протяжно зевнул, сладко потянулся — чуть не вывернулся весь. — Что же это мы валяемся? Добрые люди давно уж пообедали. О зверях я и не говорю.
— Во-первых, мы не валяемся, а лежим. — Во-вторых, Замечательный медведь учил: хочешь начать новую жизнь — выспись как следует. А мы с тобой сегодня начинаем…
— Новую?!
— Да. А может, и того лучше. Заснули веселыми попрошайками, а проснулись… А проснулись…
— Кем же, кем же?! Не тяни душу, паря Михей!
— Пока сам не знаю. Не в этом суть. Просто встаем и живем по-новому.
— И умываться будем?
— Обязательно.
— И зарядку?!
Паря Михей надолго запустил лапу в затылок.
— Нет, зарядку не будем. Нельзя резко рвать с прошлым. И позади ничего не останется, и впереди ничего не видать.
С глинистого обрывчика они спрыгнули на белую песчаную полоску берега. Зашли по колено в реку: паря Михей макал лапы в воду и старательно тер лоб, нос, попробовал вымыть уши, но лапы были великоваты, а уши — маловаты. Паря Ваней, поежившись, набрал в хобот воды и обкатывался, подергивал серой бугристой спиной.
— Как оно, паря Михей? Терпишь? — У слоненка зуб на зуб не попадал.
— А что поделаешь? Надо терпеть, значит, терплю. Терплю и чувствую: каждая шерстинка становится новой. Прямо на глазах обновляюсь. Ощущаешь?
— У меня же шерсти нет. Чему обновляться-то?
— Представь, что ты смываешь прошлое — сразу полегчает.
— Ну, представил. Еще больше замерз.
— Крепись, паря Ваней. Замечательный медведь учил: ничто не дается так трудно, как первый шаг к исправлению.
Медвежонок вышел на берег, снял с ивовой ветки холщовую сумку, неторопливо порылся в ней, достал красный частый гребешок. Неторопливо и неумело начал причесываться.
Слоненок округлил глаза, хобот изогнул вопросительным знаком:
— Что ты делаешь?
— Чешусь. То есть причесываюсь. Надоело уже лохматым да косматым быть. — Медвежонок повертел гребешок перед слоненком. — Видишь, сколько зубчиков? То-то. Больше не увидишь, — спрятал гребешок в сумку.
— Где ты взял эту штуку?
— Алена подарила.
— Почему мне никто никогда ничего не дарит?!
Паря Михей, растерявшись, спросил:
— Как? А на день рождения? Тебе ничего не дарили на день рождения?!
Слоненок вздохнул.
— В Африке не запоминают, когда ты родился. Не принято. Родился — и ладно, живи — не тужи. Потом о подарках там и слыхом не слыхивали. Сам берешь что надо. А дополнительно никто ничего не дает.
— Н-у, брат, и порядки в твоей Африке. Я на что сирота круглая, и то день рождения помню. До двух лет табличку на шее носил: родился в такой-то берлоге, такого-то числа, такого-то месяца. И уж в это число чужие, в сущности, звери дарили мне кто медку, кто орешков, кто ягод. Это уж как водится. Недаром Замечательный медведь говорил: медведь, не помнящий родства, годится только для выступления в цирке.
