— Грустно, паря Михей. Ничего я не видел, ничего не знаю. Даже собственного дня рождения. И плакать нельзя, и не плакать нельзя.
— Брось! Не кручинься. Давай лучше на песке поваляемся.
— Давай!
Они повалились на песок, животами кверху, и давай перекатываться то на одну лопатку, то на другую, урча и визжа.
Вскочили, отряхнулись, воскликнули:
— Ну во-от! Почище зарядки. Косточки — разомнешь — далеко уйдешь.
Они спрятали под кустом балалайку и рожок, холщовые сумки, в которых еще оставалось кое-что от прежнего попрошайничества: кусок грибного пирога, две ватрушки с творогом и две кругленькие, желто-румяные репы.
— Пригодится, паря Ваней, на черный день. И в новой жизни могут быть черные дни.
— Конечно! — со вздохом откликнулся слоненок.
Не спеша пошагали в город. Когда проходили мимо покосившейся мрачной избушки-развалюхи, паря Михей подтолкнул слоненка:
— Заметил, нет? Ставень отошел, и кто-то выглянул. Увидел, что я смотрю, и сразу спрятался. Заглянем?
— Нехорошо в чужие окна заглядывать. Как жулики какие-нибудь. Ничего себе новая жизнь.
— А почему он спрятался? Неужели не интересно?
— Ну, мало ли. Видеть нас не захотел.
— Паря Ваней! Нельзя проходить мимо, когда что-то непонятно. — Медвежонок свернул к избушке, вспрыгнул на завалинку, припал к окну. Вдруг истошно закричал: — Дверь, паря Ваней, дверь!
— Что дверь?
— Навались на дверь. Быстро! Потом спрашивать будешь!
Слоненок побежал вприпрыжку и боком привалился к двери. Он почувствовал, как кто-то рвется в дверь, ручка больно вонзилась ему в бок.
— Кто это, паря Михей?!
— Держи крепче! — Медвежонок соскочил с завалинки, бросился к навесу с дровами, схватил осиновый кол, валявшийся там, и колом подпер дверь.
— Пошли, посмотришь.
Слоненок заглянул в окно: по грязной убогой комнате бегал, всхлапывая зелеными крыльями, Лимохал. Под ногами шелестели конфетные обертки, катались бутылки из-под лимонада, громыхали жестяные банки из-под халвы.
— Видишь голубчика! — кричал паря Михей. — Попался любитель мороженого! Объедало заморское! Сейчас мы с тобой посчитаемся!
— Успокойся, паря Михей. Может, простим ради новой жизни?
— Ни за что! Мы простим, а он и пойдет воровать, обманывать. Нет, надо проучить, чтобы неповадно было.
Лимохал осторожно, на цыпочках, приблизился к окну. Улыбался сразу двумя ртами: один рот изображал заискивающую улыбку, другой — смущенную.
— Мальчики, мальчики! Не сердитесь. Я ж больное, измученное сладостями существо. Милые мои, любимые! Я устал жить с двумя ртами. Мне надоел лимонад, мне надоела халва, но больше всего я надоел сам себе. Не хочу сладкой жизни. Хочу горькой, острой, горчично-уксусной. Хочу жить по-новому!
Слоненок с медвежонком переглянулись:
— Паря Ваней, давай побьем его и возьмем с собой. Пусть исправляется.
— Бить не надо. Бедняга измучился. Ни одного зуба у него, на ушах золотуха. Кого тут бить?
— Ладно, уговорил. Давай, тихоня золотушная, собирайся. Если здраво рассудить, исправляться всем места хватит.
Лимохал скорбно сморщил оба рта:
— Вы можете перевоспитывать меня физически, но оскорблять себя не позволю. Я вам не тихоня золотушная, а существо с высоким чувством собственного достоинства.
— Все, все. Собирайся, существо, и пошли. Говоришь много.
Лимохал, капризно подергивая узкими плечиками, отошел и капризно проговорил:
— Отвернитесь, пожалуйста. Я должен переодеться.
Паря Михей и паря Ваней отвернулись. Медвежонок недовольно пробурчал:
— Замучимся мы с ним.
— Ничего. Кто-то же должен и с таким возиться. Удивительно только, во что он переодевается? — Слоненок скосил глаза в окно и ахнул:
— Вот это да!
Медвежонок вздрогнул и так резко сунулся к окну, что выбил лбом стекло.
Из загнетки русской печи высовывалась рыжая голова деда Пыхто. Он что-то шептал в большое, обвисшее, как у легавой, ухо Лимохала.
Когда зазвенело, посыпалось стекло, дед Пыхто резко унырнул в печь, Лимохал оглянулся и, увидев, что медвежонок выламывает раму, тоже нырнул в печь — только мелькнул зеленоватый хвостик.
Медвежонок вырвал наконец раму, впрыгнул в комнату, бросился к печке, отшвырнул заслонку — в печи никого не было.
— Поздно, паря Михей!
Медвежонок выскочил на улицу. Над домом, медленно взмахивая крыльями, летел Лимохал. Деда Пыхто он держал за брючный ремень. Оба были перемазаны сажей.
— Из трубы вылезли! А! Кто бы мог подумать! — Паря Михей показал Лимохалу кулак. — Ну, берегись! И ты, дедушка!
Лимохал слабым, далеким голосом крикнул:
— До свиданья, мальчики! Аау-у! Живите по-новому! Не поминайте бедного Лимохала лихом.
Завопил дед Пыхто:
— Молчи, дьявол! Скорей лети! Ремень трещит, голова кружится. Ох, батюшки, света белого не вижу!
Черная мрачная пара скрылась вскоре за сопкой, поросшей веселым синим кедрачом.
— Ух! Не знаю, что бы с ним сделал! — Медвежонок подпрыгнул от злости и скрипнул зубами.
— А что, что бы ты с ним сделал?
— Вот я и говорю: не знаю что! К примеру, посадил бы их в клетки и сдал в какой-нибудь зоопарк.
