— Когда наводнение кончилось, отец снова отстроил дом, взял в аренду у дедушки Ба участок и высадил рассаду. Кто же мог подумать, что, после того как спадет вода, вдруг начнется засуха? Отец с утра до полуночи гнал воду на поле черпаком; приходил еле живой. Не помогло. Опять начался голод. Теперь уж и вовсе еды не стало. Никак только в толк не возьму: отчего это в тот год не было так тяжко, как сейчас; тоже вроде и без риса остались, и дома, и землю, и все добро продали, а все-таки легче было, чем нынче, — не так жутко. И мертвых тогда не было видно, не то что теперь — одни покойники кругом. Любая снедь на вес золота, никому купить не под силу. Люди мрут и мрут — хуже, чем от самой страшной чумы!
Отец как будто забылся, слушая рассказ матери. Изможденное, худое ее лицо совсем побледнело. Слезящиеся, воспаленные глаза, казалось, запали еще глубже. Малыш, слабенький и хилый, пригревшийся у нее на груди, проснулся было, потом снова уснул. Вдруг старуха встрепенулась.
— Сынок, ты заметил, рис-то будет хорош! А там, где не заставляли сеять джут и люди посеяли кукурузу, на ней уже появились початки… В апреле многие начнут жать. Я все подсчитала: в конце марта можно вернуться домой. К концу мая успеем убрать урожай, рис пойдет всей общине. Потом наймемся к кому-нибудь. Я думаю, староста отдаст нам под рассаду участок дядюшки Туана. Попросим себе то поле, что отец продал после наводнения, и посадим рис. Весенний урожай соберем — можно уже есть досыта раз в день; а в сентябре или в октябре надо будет посадить бататы, да на огороде у Чыонг еще посадим капусту… Ничего, поголодаем месяца два, потом снова будем сыты, слышишь, сынок!..
Отец, шатаясь, встал. Старуха, упираясь в колени, тоже встала, подняла малыша и взвалила на спину. С трудом переставляя ноги, они пошли вслед за толпой голых, оборванных, продрогших людей. Над ними висело тяжелое серое небо. Дул резкий холодный ветер.
Представления эти давались обычно по вечерам на берегу реки Тамбак между пристанью Глухого француза и причалом, где швартовались китайские барки из Гуандуна, или на мосту маршала Жоффра, у самого сквера, что рядом с базаром. А зрителями были пассажиры, отплывавшие в Хонгай или в Маунгкай, в Намдинь и Тхайбинь, грузчики, лодочники, рабочие — металлисты и каменщики, водоносы да уличные оборванцы. Случалось, забредали сюда по пьяному делу матросы с английских, филиппинских и мексиканских судов; они глазели на представление из коляски рикши, раскачиваясь, словно маятники, или стояли в толпе, крепко держась за руки и время от времени валясь прямо на кишевших вокруг зевак.
Но больше всего, конечно, набегало ребятни — озорной, языкастой и отчаянной, — атаманы со своими огольцами, порожденье портового города Хайфона.
Я частенько заглядывал сюда, чтобы дать отдых гудевшим ногам, — сколько, бывало, концов сделаешь за день в поисках работы от маслобойни до Цементной речки. Мне нравилось сидеть здесь, глядя на причалы и фабричные корпуса, на снующих взад-вперед прохожих; привычное оживление это завораживало и словно сулило нечто неясное, небывалое.
Вся «труппа» состояла из двух человек и медведя. Медведь был не очень крупный, с черной лоснящейся шерстью и белым пятном на груди, напоминавшим ресторанную салфетку. На лбу у него тоже виднелись белые отметины. С шеи свисали медные колокольцы — самый большой величиной с грушу, а чуть повыше ее охватывал склепанный с железной цепью ошейник, перевитый желтой шерстяной лентой с красными кисточками. Перед началом представления он сидел всегда у воткнутого в землю копья — к длинному древку привязан был свободный конец цепи.
Двое циркачей — мужчина и девочка — оказались отцом с дочерью.
Отец был еще молод, высок и статен; голова у него начисто облысела, зато на щеках пушились огромные бакенбарды; по всему телу под смуглой лоснящейся кожей играли мускулы. Даже в самые холодные дни он ходил голый по пояс или уж надевал просторную зеленую рубаху, зауженную книзу. Девочка лет семи или восьми ростом сравнялась с черным медведем. У нее была гладкая белая кожа, блестящие глаза, чуть раскосые, как у зайчонка, и щеки румяные, словно яблоки. Волосы ее, туго схваченные лентами, падали на плечи двумя густыми прядями, шелковые ленты отливали голубизной.
Люди, едва завидев издали циркачей, заслышав звон медных колокольцев, отовсюду — с причалов, с моста, из сквера и даже с базара — сбегались к реке. Отец тащил на коромысле две высокие корзины с лаковыми ларцами; в руке он держал копье, к древку которого на цепи был привязан медведь, а вверху, у самого наконечника, широкого и длинного, как меч, развевался красный флажок, обшитый золотой канителью, с золотым иероглифом посередине. Девочка несла за спиной корзину поменьше. В руках она держала две палочки, к ним привязаны были пятицветные ленты с белыми кисточками на конце. Девочка то догоняла отца, то семенила рядом с медведем, который важно вышагивал сзади, бренча колокольцами.
