Возможно, мой друг ты останешься недоволен мною: еще бы, в самый разгар весны вздумал рассказывать грустную историю. Но, сам не знаю отчего, мне не но душе этакие сладенькие радости. Успокойся, вот только закопчу свой недолгий рассказ, и отправишься на прогулку. А на улицах — народу! Все рады, еще бы — весна! И может быть, первой ты встретишь на улице нынешним утром девушку из моего рассказа, мою названую сестру. Да вон опа, будто и впрямь я вижу ее шагающей в черной блузе «баба»[1] распущенные волосы надают на плечи — маленькие и узкие. Поверь, едва встретишь ее, сразу поймаешь себя на желании помочь ей, защитить ее, словно нечто прекрасное, но хрупкое и воздушное. Только она всегда ходит одна.
Она родом с Юга, как ты, наверно, догадался по черной блузе и прическе; пожалуй, других особых примет у нее и пет. Обыкновенная вьетнамская девушка — маленькая, очаровательная, загадочная…
Обычно она приходит каждое воскресное утро, так уж повелось с тех пор, как мы решили стать назваными братом и сестрой. И всякий раз, войдя ко мне, вытягивается в струнку — прямо солдат, отдающий рапорт генералу, — и смеется:
— Ну как, явилась точно в срок?
Я никогда не отвечаю на первый ее вопрос, для меня это просто традиционная форма приветствия. Протягиваю ей руку и произношу неизменную фразу, которую она, вероятно, расценивает точно так же:
— Садись, садись, Тхюи. А ты вроде с прошлой недели чуточку подросла.
— И вовсе не чуточку. Выросла, и намного.
— Так уж сразу и намного. Нет, по-моему, сестричка, ты не очень-то спешишь…
Тхюи садится напротив меня, и у нас завязывается беседа.
Тем для разговора очень много. О том, как идет у нее учеба, а у меня — работа… Иногда она просит помочь ей по математике. Я объясняю ей формулы и легонько щелкаю ее но затылку:
— Вот тебе… Вот тебе, тупица ты этакая!
Тут она, конечно, начинает дуться:
— Ну-у, опять эти ваши командирские замашки…
Но бывает, она и не вспомнит про математику. И задает самые неожиданные вопросы.
— А сколько вы съедаете за один присест? — спрашивает она вдруг.
— Не меньше пяти чашек риса и прочего, — отвечаю я, уверенный: такое преувеличение гарантирует мне перевес над нею.
— Проиграли! Моя взяла! — неожиданно восклицает она. — Я съедаю но шесть чашек. — И помолчав, спрашивает снова: — А в котором часу вы ложитесь спать?
На новую ложь я не решаюсь и говорю:
— Ты уж прости, сестричка, я засиживаюсь довольно-таки поздно, дел сейчас невпроворот…
Она не отвечает ни слова, но в глазах ее я вижу упрек. И обещаю отныне ложиться пораньше, только она мне явно не верит.
Иногда мы ходим с нею в кино. Тхюи обожает детективные фильмы, и я не могу удержаться, чтобы не пожурить ее за это. Но к концу поучений обычно смягчаюсь.
— Ладно, — говорю, — это ничего. В твоем возрасте еще допустимо. Повзрослеешь — и тебе будут нравиться совсем другие фильмы, более серьезные и глубокие.
Она и сама понимает: пристрастие это — верный признак того, что она не вышла еще из детского возраста. Но и скрывать свои вкусы она не в силах. У нее даже глаза разгораются, чуть услышит краешком уха про детектив — фильм ли, книгу — все едино. И я в душе посмеиваюсь над нею…
Тхюи закончила семилетку. И сколько ни возражал я, как ни противился, идти в восьмой класс и кончать среднюю школу не пожелала. Хочу, мол, получить поскорее специальность, и все тут — буду геологом. Сейчас она уже на третьем курсе горного техникума. Получит диплом и отправится на поиски подземных богатств. Так что теперь разговоры паши все больше вертятся вокруг предстоящего окончания техникума. Как-то она вдруг сказала:
— Ну вот, скоро я начну свою самостоятельную жизнь.
Мы замолчали надолго. Представляешь, сколько в душе у меня всколыхнулось вопросов? Надо бы обсудить их с нею. Она подошла, стала рядышком. Молчанье наше, на мой взгляд, чересчур затянулось.
— Как отец небось за меня волнуется, — наконец сказала она.
— Но и радуется, конечно, — подхватил я, потом спросил: — Где твое письмо?
Она положила передо мной на стол конверт без адреса — письмо к отцу…
Тхюи пишет ему каждую неделю. Рядом с нами с самого начала всегда был третий человек. На самом-то деле, конечно, его нет снами, но оба мы, не говоря об этом друг другу ни слова, постоянно ощущаем его присутствие. Он является как бы посредником между нами, добрым гением, опекающим наше названое родство. Это — мой бывший однополчанин, мы воевали вместе в Пятой зоне [2] и были в одной роте. Он старше меня лет на двадцать, и я с первого дня знакомства величал его дядюшкой. Да, он остался на Юге. Это был настоящий товарищ. Когда мы прощались, он ни о чем не просил меня, но, прибыв на Север, я сразу, словно выполняя данное ему обещание, начал разыскивать Тхюи. Так мы стали с нею братом и сестрой. Она почти не говорит со мной об отце. Но вот уже почти три года каждую неделю пишет ему, и аккуратность ее временами меня изумляет. Что ни воскресенье, приносит мне утром письмо. Моя забота — переправлять их на Юг.
